Виктор Никитин
Против "нигде" и "никогда"
Публикация журнала "Москва", 2004-№4

Олег Павлов. Русский человек в ХХ веке. М.: Русский путь, 2003.

Уже замечено совершенно точно умными и, надо полагать, верными хоть какой-то идее людьми, что современный человек ничего не хочет знать об окружающих его страданиях. И даже если ткнуть его носом в явную проблему, показать ему кричащие общественные язвы, то не содрогнется он от открывшейся ему правды, не придет в негодование, а только что и скажет с недовольством напрасно потревоженного: “Ну сколько можно! Опять одно и то же! В который уже раз!” Как будто жизнь то ли сама по себе, то ли по каким-то скорым и действенным, а стало быть, не бездумным и заботливым распоряжениям давно уже устроилась на разумных основаниях. Или тут “опять” означает, что все и так всем давно понятно, “по горло уже сыты” и ничего ведь все равно не изменится, останется незыблемым, как есть, и потому и голову нет нужды себе ломать, и настроение лишний раз портить.

Мы все, почти без исключения, становимся слепыми и глухими, если дело не касается нас. Да и не надо нам никакого дела — так проще и спокойнее прожить. Под жизнью уже понимается какой-то животный минимум, когда голова занята только одним — как продлить свое существование. Протянуть как можно защищеннее от всяческих напастей. Или, попросту, выжить. У других, немногих, проблемой становится животный максимум: как наладить его функционирование самым комфортным образом, обернуть его бесперебойным наслаждением. В итоге же там и тут происходит отталкивание и неприятие подлинного душевного участия, чувства, сколько-нибудь связанного с переживанием, — одни не хотят, потому что “опять”, и своих забот хватает (тот, кто выживает, только себя одного знает), а другие вдруг выросли в таких бесполезных для развития души и, однако же, “бархатных” условиях, что и знать ничего не хотят.

В принципе в этом нет ничего нового. Еще в двадцатые годы прошлого столетия, восемьдесят лет тому назад, А.С. Грин в предложенной ему анкете с вопросом о том, каким он видит будущего человека и его самые характерные черты, прозорливо указал, что все станет намного грубее, проще и циничнее; кажется, он один из всех высказавшихся, витавших в облаках прогресса даже в душевных сторонах, с сожалением предсказывал, что чувства будут отменены за ненадобностью, потому как только душевное огрубление поможет выжить в создавшихся условиях.

“Каждый за себя и все против одного” — вот принцип, по которому нынче на разных общественных уровнях и этажах осуществляется жизнь. Вряд ли строится, как кому-то мнится, а разрушается — разрушается традиционный уклад жизни, ее моральные и нравственные устои. В который уже раз кто был ничем, тот вдруг становится всем, а кто был никем, тот и вовсе перестал существовать. Человек десятилетней и более давности, закосневший в своих прежних предпочтениях и верованиях, упраздняется и отменяется.

Вполне возможно, что на развалинах построят пусть что-то не обязательно новое, но явно другое. Может так случиться, что и строить-то ничего не будут, не завершат-таки почти подпольное, полукриминальное строительство, а объявят развалины красивым архитектурным ансамблем, соответствующим европейским, да хоть мировым стандартам; так и примут с вопиющими недоделками и под веселую музыку и громкий смех предложат оставшимся в живых копаться в своих пожитках.

Но нельзя сказать: “все довольны, все смеются”. Есть голоса, призывающие вглядеться в действительность и не отворачиваться от нее, потому что “появилась вера, что э т о нравственно необходимо знать всем, иначе все общественное устройство и устройство каждым личного благополучия оказывается насквозь порочно и лживо…”. Так пишет Олег Павлов в своей книге “Русский человек в XX веке”. При первом рассмотрении просто сборник эссе и статей, написанных в разное время на разные темы — литературные (Пришвин, Платонов, Солженицын и Толстой) и жизненные (“Русские письма”, “Из дневника больничного охранника” и др.), который на самом деле оказывается цельной, сознательно выстроенной книгой, подчиненной одному главному если не призыву, то хотя бы движению — в сторону отмены рабства, сознательного и неосознанного, в человеке, чтобы было бы наконец, куда жить русскому человеку. Это книга неравнодушного человека, далекого от расслабленных эстетских игр. Сейчас быть неравнодушным — тоже ведь поступок. Против нового здравого смысла. Потому как в складывающемся общественном устройстве главным теперь становится быть активным потребителем, все лишнее, мешающее — в сторону. А если ты не потребитель, то ты неудачник. Но как справедливо заметил когда-то Фридрих Дюрренматт, назначение человека мыслить, а не действовать: “действовать может любой бугай”.

Книги Олега Павлова не раз уже объявлялись трудными для чтения — во всех смыслах. Определили еще раньше, как он сам пишет, что “читать уже вредно даже для здоровья”. Нынче же нам доходчиво объясняют — уже не о книгах, а обо всем буквально,— что вообще думать вредно. Для жизни как раз — какая-никакая она тебе выпала — и вредно. У нас теперь вся жизнь стремится к упрощению. Разве кто вспомнит слова Достоевского, что легкость понимания указывает на пошлость понимаемого? Чтобы оказаться простым до одурения — достаточно смотреть телевизор. Через потребление бесконечных, конвейерных юмористических и эстрадных шоу становится легко до невесомости, до несуществования. Так нам облегчают жизнь, но живут другие. Народная мудрость гласит: простота хуже воровства. В данном случае простота соотносится с убийством. В нас хотят убить все способное к сопротивлению, к мысли. Леонид Бородин однажды высказался в том духе, что он не против юмора, но что если смех перерастает в гогот, то становится страшно— страшно за обманутый народ.

Мы уже и новости по ТВ воспринимаем только как череду картинок— любая самая потрясающая новость в итоге вытесняется фактом переданного нам и воспринимаемого приемником изображения. Душа в нас уснула.

Не думать — не знать. Незнающего человека проще обманывать, он легче поддается всяческим манипуляциям с его сознанием. Но когда он не знает, он не чист, как лист бумаги, а пуст. Пустота — забвение, мрак, зло. Стало быть, незнание есть либо уже законченное зло, либо движение к нему. Если знание умножает скорбь, то незнание умножает покорность и отупение.

Но люди восстают или пишут письма в последней надежде на справедливость. В книге О. Павлова содержится свод человеческих документов — свидетельств обмана и унижения. Наверху, еще до Бога, нет никакой ответственности, вся ответственность внизу. И чем меньше, незначительнее человек, тем больше он должен государству. Все письма об одном: трудились, строили настоящее и будущее как все, а оказались не у дел, без средств к существованию, выброшенными на свалку — пришли новые хозяева жизни и забрали все себе. Олег Павлов делает вывод: “Уважать в себе и в другом возможно только человека, именно человека, то есть самое общее и одинаковое, что есть в каждом и без всяких различий — человеческую жизнь”.

Однако действительность дает волю почти уголовной иерархии — модели своего порядка, маргинального, а если вынужденными маргиналами становится большая часть населения, такое государство обречено. И вот вопрос: когда говорят, что общество больно, почему-то забывают о государстве. А оно-то разве не болеет? Но что такое общество? Как его понять? Есть ли оно, в самом деле? Или от имени общества выступает каким-то образом устроенное руководство? Как услышать самостоятельный, единый голос общества, без понуканий, без призывов?

И снова череда унижений, бессмысленных и бесчеловечных запретов — уже личный опыт писателя, опыт больничного охранника. “Всякое с л о в о проваливается теперь неизвестно куда, в пустоту… Тень сильней человека. Она все существо его пожирает, она уже хочет управлять всеми и вся”. И что же, молча все принимать как есть, как узаконенный порядок вещей?

Примером того, как человек не мог молчать, не мог смириться с неправдой, служит в книге яркая личность Солженицына. Это и был, и есть настоящий голос народа, не забитого, не обманутого, не ожидающего подачек от властей. Это как раз тот случай, когда и один в поле воин. Другая сторона одного и того же вопроса (“куда жить русскому человеку?”) — гений Андрея Платонова, который оставил после себя дыру в космосе, и из нее тянет неизбывным холодом смерти. Смерть же, как физическое понятие, уничтожается бесчисленными свидетельствами ее неодолимой силы, которая странным образом прорастает из неправедной жизни и переходит уже в разряд философской категории, как учрежденный и закрепленный постулат.

Проходит время, но меняется немногое, везде, как пишет Олег Павлов, “человек не принадлежит себе”. Он говорит об эфемерности существования, когда уже кажется, что мы на всем обширном российском пространстве нигде и никогда не живем по-настоящему: “Мало кто верит, что он живет и что кругом продолжается жизнь”. Уже впадают люди в то, что не хотят знать, где и как мы живем. Саморазрушение, ожесточение — как в этом круге обрести веру? Утратив прежние духовные ориентиры, человек начинает склоняться к фантазиям; и тут не без крайностей: либо самая обыденная бытовая мелочь обретает статус мечты, либо потустороннему, магическому и случайному, отдается предпочтение, параллельным мирам”. Словом, как-то или сам себе устроишь скромное, на час, на день, счастье, или уж по-крупному вдруг повезет и самым волшебным, лотерейным образом жизнь наладится. И при этом к другим, к окончательно выпавшим из жизни, к бомжам — если не презрение, то холодное равнодушие.

“Почему люди могут оказаться друг другу как звери?” — вот каким вопросом задается Олег Павлов. И это при том, что мирное время вокруг. Во всяком случае, внешне. А если война — чеченская ли, Великая Отечественная, — то: “Когда вернется утраченное нами то общественное состояние, когда люди были естественно честны, а зло… было невозможно? Когда станет снова ясным, где слава, а где позор?”

Во всем писатель хочет добраться до сути, понять происходящее, и потому интересно следующее его высказывание, касающееся того, что стало с Россией после распада СССР: “У тех, кто призывал восстать из скотского состояния, было сильно убеждение, что люди жили в советское время не на своей родной земле, а в “системе”, в “коммунистической империи”, будто с рожденья надо знать, что та земля, где ты родился по воле Божьей, — это не родина, а чужое тебе “системное” образование, где уже затаился в твоем же народе внутренний враг, душитель твоей свободы”. И вот обрели свободу — от всего, даже от жизни. Раньше хотя бы провозглашали “социализм с человеческим лицом” — как самую желанную, способную уже, кажется, все в жизни изменить коренным образом цель, но еще и уверяли другие, что у социализма не может быть человеческого лица. Интересно бы знать, какое лицо у нашего капитализма? Есть ли оно вообще? И лицо ли это?

В нашей нынешней российской жизни произошло сильнейшее, коренное разделение, размежевание, расслоение— как угодно назовите, но главным образом — отдаление друг от друга. Мы уже не слышим друг друга, сколь громко бы мы ни кричали. Когда мы остаемся одни, наедине с собой или со своими близкими, еще не отказавшимися от сочувствия и понимания людьми, то для всех остальных, как будто нам уже назначена беда, мы вдруг оказываемся немы как рыбы. Мы только будем впустую открывать рот — нас никто не услышит. И как раз именно в горе-то и не услышат, не примут для себя — как чужое. И это наша беда и наша вина.

Когда Олег Павлов говорит: “Читая, мы изучаем книги, только если в них заложено некое задание. Каждая книга содержит какое-то знание о жизни, но не каждая содержит в себе задание” — я полагаю, что эти слова могут быть отнесены и к его собственной книге. В ней есть задание — уроки прежних лет — и в то же время задача всем нам на будущее, если мы, конечно, хотим, чтобы у нас было будущее. В ней нет иронии — ирония нужна для того, чтобы не видеть себя. Эта книга полезна для душевного здоровья. Потому что на одних технологиях сделать человека, как хотят, не получится; одними лишь технологиями его можно только убить. А без метафизики сознания не устроить даже самого простейшего человеческого бытия. В любом обществе и при любом строе.

Виктор НИКИТИН

Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова