Публикация журнала "Октябрь"

       Три движущие силы современного романа - те же, что у Католической церкви: тайна, чудо, авторитет.
        В произведении должна быть тайна, некая занятная детективная история. У автора романа должно быть имя, или имя должно быть у вещей, с которыми он работает. Чудом же является неправдоподобие всего сюжета, всех его завязок-развязок, встреч, случайных совпадений, когда всё становится возможным из всего, как в дурном или в счастливом сне, - и при этом, однако, картина или портрет получаются понятными и похожими, лучше, чем на самом деле.
        В своём пока что самом известном романе "Казённая сказка" Олег Павлов отвечает всем этим условиям. У романа есть квазидетективная история посадки и убийства картошки, у романа есть опробованный, хотя и не потерявший своей экзотичности армейский плац в качестве места и обстоятельств действия ( ""экзотичность", отстранённость, смещение и некое удаление от Москвы - являются обязательными условиями почти всех современных удачных романов). Что же касается "чуда" и умения творить небылицы, оставаясь исключительно правдоподобным, то об этом надо поговорить подробнее.
        Метод Павлова напоминает визионерство: погружаясь в описание, Павлов словно грезит наяву - поэтому даже необычные, определённо сочинённые вещи кажутся запечатлёнными очевидцем - столько в них крови и индивидуальной невыдуманной нелепости.
        Наверное, таким и должен быть настоящий писатель.
        Павлов силён физиологической силой описания, сверхчувствительным ощущением чужой психологии. При том он не гнушается и словесной игрой, что, впрочем, жестко работает на настроение его произведений, разбавляя горячность и горечь неожиданными метафорами: "Был он безликий, гладкий, точно сострогали лицо". Плотное, как говорят живописцы, "пастозное" письмо, тщательно прописанные, даже с некоторой изощрённостью детали, так что картина их сугубого реализма срывается в гиперболу. Но цель писателя не радовать взгляд красотой, умелостью или гладкостью письма, а рисовать своих "мёртвых", проводить колючей проволокой по нервам.
        Говорить о жестокости русской жизни и её людей - это ломиться в открытые двери. К тому же на одном подобном утверждении, на одном - этом или любом другом - тезисе ни один роман не пишется.
        Поэтому беспричинная жестокость из раза в раз уравновешивается в героях Павлова столь же внезапным желанием брататься вплоть до пролития своей крови за внезапно обретённого "брата". Причём желание это может возникнуть и при полной тверёзости, ибо в павловском мире все живут в состоянии экзальтированном, в постоянной готовности к геройству и преступлению - в зависимости от прихоти судьбы. Это напоминает "эпические" произведения древности, греческие поэмы и скандинавские саги, или даже русские сказки. Там так же слабо прослеживалась мотивировка действий, или она объяснялась чисто утилитарно, ближайшим интересом или эмоцией героя: местью, жадностью, завистью.
        Поэтому избранный Павловым "эпический" тон, особенно в его "Сказке" - более чем уместен. Автор смотрит на происходящее "со стороны", с отдаления лет, ровным голосом рассказчика повествуя о событиях по меньшей мере редких, а порой и небывалых. И герой избран "эпический": безвестный капитан в одной из Богом забытых степных частей, на котором, как следует из посвящения к роману, и держится русская земля. И этот степной капитан защищает вверенную ему часть и всю русскую землю не от набегов могущественных кочевников, но просто от голода, холода и прочего, пытаясь сделать жизнь чуть-чуть сноснее.
        Ничего не желая для себя, не умея даже помыслить о такой корысти, он расходуется целиком на подчинённых ему солдат, заботясь о них не как "отец-командир" - строго, но справедливо, не теряя достоинства - а как нищий бродяга-клоун заботится о своей нищей обезьянке: и приласкает, и наорёт, и поплачет вместе.
        Павлов по избранному им месту действия своих произведений - не "столичный" писатель. В его провинции свищет во всю провинциальный же бред отношений, не любовь, но - лишь тайно или буйно проявляемая страсть. Такова исходная декорация и романа "Дело Матюшина". Это история жизни "сорняка", выросшего среди других сорняков на заросшем сорняками поле. Сорняк этот не совсем как другие сорняки - но уж конечно не гадкий утёнок с потенцией белого лебедя. У Павлова не бывает чудес. Чудом является то, что попав в условия, описанные Павловым, люди ещё могут обольщаться, говорить слова и длить жизнь, а не сразу лезть в петлю.
        Вернёмся ещё раз к выдвинутому тезису об "эпичности" этой прозы. Моральный судья в эпическом произведении - не герой, не его совесть, тем более не автор. Судьёй выступает подвернувшееся божество либо рок. В "Матюшине", в истории семьи главного героя так же присутствует ощущение родового проклятия - за что?! Автор, в традиции античного рока, наказывает своих героев, не считая - парадоксально - никого из них виноватым. С ненавистью, имеющей сколько угодно оправданий, люди не приобретают ничего - но бесконечно много теряют, - вот что хочет сказать Павлов, позволяя самому ходу вещей рассудить героев между собой.
        Родные люди чуждаются друг друга, чтобы не обременять себя, лишаясь последнего живого общения, последнего звена, связывающего людей вместе. Поэтому после их смерти от них остаётся лишь вещи, которых и завещать некому, либо и вещей не остаётся. И поэтому мир этого романа кажется даже хуже, чем есть на самом деле. Родители в нём не любят детей, дети - родителей. Минуты взаимной радости сменяются годами равнодушия или ненависти. Силы, которой не хватает для любви, почему-то всегда хватает для ненависти. Жизнь как и смерть героя - не дают его родным ничего. И единственное утешение в этом одиноком мире могут принести два чужих друг другу, случайных человека, двое - всегда - мужчин: сильный, который почему-то поддержит слабого. Либо уж старая-старая женщина - пожалеет безродного доходягу.
        Традиционной любви мужчины и женщины, даже жертвенной, в прозе Павлова не наблюдается (это даже загадочно, как можно написать большой роман без единого женского персонажа!). Зато наблюдается странная история братьев, вроде карамазовской. Скрытая и явная ненависть, ревность и зависть, попытка любви и её невозможность - из-за каких-то незабываемых вещей детства, где одна личность черствеет и замыкается. И так замкнутой и существует дальше по жизни. Герои романа не могут пробиться к другой душе. Даже душа собственного ребёнка - не пустит, надёжно защищённая от любого вторжения, пережившая что-то такое, что сделало её недоверчивой и невосприимчивой ко всякой любви. Павлов, кажется, не верит, что может быть любовь, которая разрушает всяческую осторожность и все комплексы агрессивного недоверия. Что предмет такой любви вообще может существовать.
        В "Деле Матюшина" - в отличии от "Казённой сказки" - отсутствует концептуальный план. На весь роман один ровный, хотя и мрачный фон. Событие следует за событием, словно в жизни, не порождая из причин явных следствий, действие течёт, но ничего не происходит.
        В этом произведении, кажется, автор не стремится решать каких-либо сверхзадач. Он рисует потусторонние картины жизни, отгороженной от внешнего мира заборами с колючей проволокой, и постепенное озверевание человека, впрочем, подготовленного к этой перемене.
        До некоторой степени "Дело Матюшина" - это исследование поведения людей, не знающих норм и традиций и извне привитого добра, в приближенных к смерти условиях, где сразу и добро и зло в человеке, нутряное добро и нутряное зло, выпячивают вдвойне и втройне. Роман крайне физиологичен. Чувствуешь это утомление тела, и как утомление переходит в раздражение, ярость и слепую агрессивность души. Разума - нет. Герой почти ничего не говорит и ничего не мыслит. Поведение его инстинктивно, управляемое простыми рефлексами. От избранной точки слежения, забравшись как бы внутрь героя и оттуда ведя наблюдение (в отличии от "Казённой сказки", где автор, словно валькирия, витал над дракой), Павлов ближе к концу романа и сам как будто забывает, что же он хочет сказать, зачарованный картиной саморазрушения своего героя. Начинается невнятица, похожая на жизнь, сюжет стопорится и как бы кружится на месте. Появление персонажей в тексте становится необязательным, их поступки - неочевидны. От всех героев, особенно самого Матюшина, веет надорванностью, страшным нездоровьем - и это на фоне явной огромной врождённой физической силы. Сила без естественной подкормки становится слабостью, прежде всего воли, всё куда-то утекает, душа, здоровье, остаётся лишь ярость, долго решавшая за героя - совершить ли убийство или самоубийство, и случайно выбравшая убийство.
        Но суть рассказа "Конец века" проста: даже среди полного цинизма всегда найдётся человек, способный помочь другому человеку. В том же заключается и пафос рассказа "Митина каша": трое почти что посторонних человека, нянечка в больнице, бывший зек и далёкая неизвестная тётка, спасают осиротевшего мальчика.
        Об этой, не продиктованной никакими эротизмом любви, и говорит автор из проведения в произведение. А ещё говорит, что ходит по земле огромный русский человек, злой - от всего перенесённого в жизни, но в душе всё же добрый, наивный и по сути беспомощный, несмотря на всю свою силу: "И человек понадеялся, что руки будут всегда такими крепкими, а здоровья столько, что стыдно и беречь". Ходит и тыркается по углам, глупит, бунтует, рвётся и губит себя. Добрый невежественный великан, обращающий против себя всё хорошее, что в нём есть. Иногда его спасает случайная помощь, иногда ничего не спасает. Так и бывает в жизни. Но пессимистичным или мрачным назвать это нельзя. Потому что любовь по Павлову зарождается, так же как и ненависть, из ничего, и это неизвестное самовоспроизведение любви, в отсутствии каких либо к ней поводов - загадочно и отрадно. Любовь в человеке может произойти сама по себе, чуть ли не по произволению Божьему (а иных следов Божества в этой прозе нет).Таким образом писатель защищает надличностный смысл человеческой жизни, никогда не лишая человека надежды.

Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова