НУЖНА ЛИ НАМ ЛИТЕРАТУРНАЯ УЧЁБА?

Пятно угодливости въелось в его историю. Литинститут даже не прилепился к понятию соцреализма, а казался его воплощением - той же проказой, что и соцреализм. Это звучит как приговор. Сказать точней, этот приговор прозвучал, этот приговор звучит, историей-то вынесенный, но так и не приведённый в исполнение. И это неисполнение кажется мне частью той же истории, её второй, если угодно, половиной: была ложь, но было и осознание этой лжи как зла и мучительное его переживание.

Подлинная история литинститута - трагическая, а не безысходно торжествующая пафосом соцреализма. Возникло какое-то тягостное молчание или умолчание, когда институт всё же остался существовать, а не был расформирован или хотя бы преобразован. Стоит как и стоял, хоть от советского литературного строя не осталось камня на камне. Приговор только отсрочился - это ощущение и было тягостным. Так вот тягостно в девяностом году зачисляли нас, сдавших экзамены. Евгений Сидоров, тогда ректор, и поздравлений-то не произносил, а оправдывался словами Пастернака, что литинститут - это "гениальная ошибка Горького". Студентов кормят бесплатными обедами - это современный институтский быт. Кто-то может отобедать и посытней - понятно, что казённым супом не побалуешься. Кто-то экономит деньги, хоть особо и не бедствует, поедая свой законный паёк из какого-то жизнью обретённого уважения к хлебу насущному да из бережливости. У кого-то денег нет, для таких институтский обед - ещё один день существования. Люди вообще обнищали, жить трудно. Жить, то есть продлевать изо дня в день своё существование, но при том учиться без возможности заработать на жизнь и писать, почти без возможности быть напечатанным и без надежды - трудно, стало быть, вдвойне.

Человек, попавший в стены института, совершает это усилие. Он, чаще всего, корежит свою судьбу, уходя от уже накопленного временем и обывательского в неизвестность и бездомность литературного творчества. Корежится по доброй воле, ведомый не расчётом, а стихийной любовью к литературе и какой-то беззащитной слепой тягой к миру творчества. И когда вдруг заговаривают о творческой никчёмности института или о том, что в нём нет нужды государству; когда будущностью института начинают торговать, выметают из избы вместе с сором всё ценное - тогда погибает этот человек. Жизнь в нём убивают. А именно из-за этого человека, который выглядит сегодня юродивым, с его мучительным усилием войти в литературу, и стал литературный институт местом богоугодным.

Но литературный институт - это прежде всего живая история отечественной литературы, её воплощённая ценность. Это отечественная поэзия. Отечественная проза. Отечественная критика и драматургия. Иначе сказать, институт все годы был литературой и создавал литературу, среду литературную, а не болтался ненужным довеском, и уж тем более, не был эдаким казённым домом, где от поколения к поколению душился талант. Кто мог душить - Паустовский, Леонов, Сельвинский? Кого душили - Самойлова, Глазкова, Трифонова, Вампилова? Понятно, что это художники исключительно талантливые, со свершившимися судьбами, творцы, но всё же такое органическое соединение талантов, личностей, опытов - суть института.

Не замечать литинститута, делать вид, что его как бы и нет, что его жизнедеятельность ничего не значила и не значит - то же, что не видеть бревна в собственном глазу. Ерёменко, Парщиков, Кедров, поэтический авангард, который поднял в литературе восьмидесятых годов бурю - это же всё буднично роилось, витало в его стенах. Валерия Нарбикова, прозу которой до сих пор не могут у нас переварить и которая всё-то не даёт умам покоя - училась в институте, была в семинаре Битова. Помните знаменитое предисловие Битова к её первой публикации в "Юности", в котором прозвучала некая метафора, произведшая в литературе чуть ли не переворот - "новая проза". И сколько тужились, чтобы понять, что же имел в виду Битов. Но ведь в "Юности" была известная всем традиция - если публиковался студент литературного института, то предисловие к такой публикации предоставлялось его руководителем, мастером. Андрей Георгиевич выполнил этот своеобразный долг, тактично не упомянув, что Нарбикова студентка, надо думать, чтобы избавить её от унизительного следа какого бы то ни было ученичества. Раздули же его обыкновенные по своему значению слова другие, с целью, которую Битов-то не имел - нажить некий звонкий литературный капиталец. И нажили, и смена ценностей произошла, и смена часовых, как бы уже у гроба великой русской литературы.

А проза Нарбиковой типично "литинститутская"; как и проза Виктора Пелевина, который бросил институт, получив популярность; как проза новоявленной Екатерины Садур, которую начинают уже публиковать журналы. Такие сочинения в огромном количестве пишут студенты очного отделения, то есть молодёжь талантливая, но лишённая жизненного опыта. Вот это - беда института, его действительное противоречие: очное его отделение даёт филологическое образование, связанное с литературным творчеством тем условней, чем беднее жизненный опыт и слабее творческая связь с жизнью. Заочное отделение и высшие литературные курсы несколько сглаживают это противоречие, и для их слушателей условным оказывается как раз образование, так что справедливо даже говорить о самообразовании, которое происходит под влиянием институтской художественной и научной среды. Но это противоречие, даже если устранить его в литинституте, всё равно будет существенно для современной литературы, которая неожиданно обесценилась и в которой востребованы незрелые плоды. Если литинститут грешит своим полуобразованием, то полуписателями грешна теперь она, наша литература. Институт же никогда никого не учил писать, хоть ему на это пеняли. Но если он не учит писать, тогда чему он вообще учит и зачем нужен? На вопрос, кому он теперь нужен, я уже постарался ответить. Но есть обратная ответная необходимость и для современной литературы. В то время как в ней господствует нетерпимость, в литинституте уживаются и сосуществуют в каком-то природном единстве творческие семинары - от Лобанова до Приставкина. Всему есть место, любому вероисповеданию и волеизъявлению. И если мастера могут быть уже бесконечно неинтересны и чужды друг другу, то их влияние, знание и восприятие литературы и жизни создают о б щ у ю духовную среду. Они интересны и необходимы тем, кто ищет и обретает дух, историю литературы, но не разносит их по клочкам, соединяет и претворяет в своей массе - в массе творческих, если не сдружившихся, то сжившихся друг с другом людей.

Вообще явление мастера уникально - в нём собрана вся справедливость и цельность, на которые только способно наше растратившееся нравственно и умственно время. В литинституте каждый, кто подымается на кафедру - мастер; он внушает веру в необходимость творчества, знания. Они - дух, нерв и плоть института.

Тут ничего не свергали и не переустраивали. Некому было свергать. И некого. Нашим мастером был Николай Семёнович Евдокимов. Сам он пришёл на семинар к Леонову, после войны. В это же семинар входили Бакланов и Бондарев, такие же фронтовики. Это факт истории, которая не даст себя ни свергнуть, ни переустроить, и всякую неправду одинаково оттолкнёт и за стены выставит - во всякое время. Эта история - она же и судьба литературы, то есть духовное и художественное единство. Не выхлопы времени, но связь времён. И эту связь институт не столько хранит, сколько образует, тогда как литература задыхается и мечется в пустоте. Но ведь из пустоты и родиться может только пустота - художественная, духовная.

Литература оказывается в пустоте ещё и усыхая географически. Пишет и публикуется Москва, Петербург, Екатеринбург, кое-как Саратов - вот все острова, обитаемые художественно. Литинститут в этом опустении стал Ноевым ковчегом для российской словесности. В нём-то нет места узкому русизму литературы, и предстаёт она в своём полном географическом, а стало быть, и национальном, именно российском масштабе. С другой стороны, и сам этот "масштаб" не сгнивает в собственном соку. В семинаре Евдокимова были студенты из Омска, из Киева, из Москвы, из Донецка, из Таллинна, из Ростова - вот уже Украина, Сибирь, Эстония, Дон, Московская область. В другое время это казалось бы рапортом о дружбе народов. А теперь невероятно звучит, что есть ещё в Эстонии или на Украине молодые писатели, что они сумели вырваться, добраться до Москвы.

Ввиду этой человеческой бескорыстности институт не может вводить плату за образование, и невозможно требовать, чтобы окупалось или, скажем, уплотнялось общежитие. В здании на Тверском институтское начальство сдало под меняльную контору помещение, выходящее окошком на улицу, - и так оказалась "уступленной" менялам комната, где жил и умер Андрей Платонов. С этим нельзя смириться ни одному читающему и пишущему русскому человеку, хотя подобное стало уже буднично и привычно.

Но я хочу сказать, что нет больше "гениальной ошибки", а есть жизненная необходимость. Всё, что есть в институте подлинного - достигнуто трудом и талантом, а вовсе не по ошибке. Идеального же института мы никогда не добьёмся, как никогда не ответим ни на один из тех вопросов, что ставятся в лоб: для чего, для кого и т.д. Так и я могу ответить на вопрос, что значит литературный институт, но не сумею сказать, если б спросили, для чего он существует. Потому что существует он с практической точки зрения именно "ни для чего" - ради таланта, то есть понятия, которое очень не просто определить.

Попытайтесь ощутить, что это такое - вера в талант, одинаково для всех искупляющая, изначальная, как сама жизнь!

© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова