Взгляд на современную прозу

Современная проза в значении текущая литература - понятие ущербное. Тогда уж историчный, протяженный во времени художественный опыт мы хотим выкорчевать из истории и сплавить как "текущий", пытаясь обогнать течение самой реки. А нужно начинать от истоков, восходить от корней и тогда-то процесс становиться ощутимым. День же сегодняшний, настоящий - это область не исторического, но временного бытования литературы. Художественный опыт сталкивается со временными порывами, веяньями как бы в противоход. Противоречие и противостояние - это верно, а вот "процесса", то есть поступательного и последовательного движения ввиду извечной противоречивости этого настоящего дня не может и быть. То есть наш взгляд на современную литературу в настоящем времени должен охватывать художественный опыт не на протяжении его истории, а в противоречии и столкновении со временным, с действительностью.

Мы ждали серьезных изменений в настоящем времени литературы, потому что проглядели их в ее истории. Они должны были произойти на рубеже шестидесятых годов - и произошли. Художественный вымысел сменился художественным исследованием личной, опытной темы. Через осознание художественного значения личного опыта явились громадные писатели, а литература коренным образом преобразилась.

Потому и кажется, что в литературе "жизнь эта есть", хоть никаких ожидаемых потрясений в последние годы не происходило. Из этого делается на новый лад старый вывод, что вообще ничего принципиального не произошло и что "литература не кончалась". Но хочется спросить, с каких пор это нескончаемое движение началось? И что это за традиция, которая продолжается, и что именно она, интересно, продолжает?

Я согласен, что с привычными схемами анализа к современной литературе уже не подступиться. Согласен и с тем, что творчество современных писателей не укладывается в прежние схемы, но вопрос в том, чтобы связать новейший художественный опыт с предыдущим, из которого литература и исходит, а не выдумать новейшие схемы. Революционность Бутова считаю сомнительной, как раз схематичной. Его творчество, как и вся настоящая новомировская проза, значимо тем, что исследование личного опыта переходит в исследование опыта художественного, духовного, исторического - через осознание их значимости. Родилась потребность не в Правде, на чем росла литература, начиная с Солженицына, а в Истине. При том отстаивается еще и ценность национальной традиции и классическая ее цельность, что становится опорой, творческим и в чем-то нравственным убеждением. Но творчество Бутова хоть и самобытно, но далеко еще не самостоятельно и говорить о нем как о каком-то ценном, цельном художественном опыте невозможно, тогда как Петрушевская или Астафьев в современной литературе и в том же "Новом мире" - это уже воплощенные опыты.

И рождает недоуменье отповедь Андрея Немзера, c его "дебютантами" и "мастерами", одни из которых буксуют, другие исписываются. Что-то было н а п и с а н о и теми и другими, став плотью литературы, ее фактом, а требуются, оказывается, какие-то спортивные результаты - "быстрее, выше, сильней"... А чего ради, чтобы убегать от самого спортивного Немзера, который, оказывается, молодей и живей самой литературы? Идеальный критик - это не тот, которой "выбранит, что погано пишешь", сидя с удобством на возу, а тот, кто постарается написанное понять. Солженицын называл это "редчайшим даром" - "чувствовать искусство так, как художник, но почему-то не быть художником".

Вот так, мне кажется, смог Андрей Немзер почувствовать очень важную деталь, отмечая авангардность современного обращения к фольклору и пародии. Новаторство - это попытка отрыва от традиции, чего вследствие глубинных духовных связей с традицией как раз и не происходит, так что получается то самое ее продолжение, развитие. И нельзя поэтому считать авангардным искусство беспочвенное, как нельзя, с другой стороны, превращать традиции в забрало литературы и объявлять "традиционалистом" всякого писателя, чье творчество духовно связывается с почвой.

"Древлеписьменные мотивы" в современной прозе, отмеченные Андреем Немзером на примере Астафьева, кажутся мне также принципиальными. Во время общего переустройства культурной и языковой среды по чуждым типам и на чужой лад, то есть во время действия современного прозападного просвещения и столкновения с ним русской самобытности, такой отход в архаику - культурная и художественная замкнутость в архаичной форме и развитие ее, как выражения национального типа языка - есть способ сохранить самобытность,. Подлинная культура дышит не "метафорой cмуты", как выразился литературный критик, а скорей сопротивлением смуте, которая исходит извне - это, повторюсь, современное прозападное переустройство отечественной культурной среды, ее ценностей и понятий.

И потому нужно взглянуть иначе и на ту расхожую теперь идею, что художественно актуальными в нашем времени становятся завлекательные, то есть низкие литературные жанры. Они актуальны в связи с попыткой насадить у нас новый тип литературы - беллетристики, лишенной притяжения русской классики. Но для литературы классического типа, какой являлась и является наша национальная литература, актуальней оживить традиционные жанры - отсюда обращения Алешковского к житию, Варламова - к духовному очерку и т.д. Завлекательности традиционных и нетрадиционных жанров зримо противостоит то, что я бы назвал историчностью. Писать исторично значит теперь писать в высоком роде. Повествовательность прозы становится уже не всегдашней маркой добротного реализма, но новаторским художественным приемом, который как раз изживает реализм. Становясь историчной, проза словно удаляется от реальности и, что важно понимать, от задачи художественного отображения реальности - от задачи реализма. Такое удаление возможно посчитать наигранным, некой художественной игрой, но никак нельзя забывать в какой напряженной культурной обстановке оно происходит - оно рождено, по сути, сопротивлением. Так современные русские писатели не разыгрывают восемнадцатый век - они уходят в него как с потопляемых земель на сушу, чтобы обрести под ногами почву и писать той тяжестью слова, которая как божий дар единственно нашей литературе дана. И хоть литература может быть сколько угодно разнообразной, может давать ответвления и покрываться тысячью листочков, но ее тяжесть нельзя ни утратить, ни каким-нибудь образом разъединить.

Королев, Вик.Ерофеев, Пелевин, Яркевич, Толстая, Сорокин и последующие - вот, пока что, та самая беллетристика, на наш лад усложненная и извращенная. Но был же и Синявский, призвавший еще в шестидесятых годах к такого рода литературе и сам же начавший осуществлять свой призыв в прозе. Его "Любимов" это никакая не сатира, щедринская по духу, а семечко той иронической по своей поэтике литературы, которая пройдя кругами соцарта и андеграуда, вынырнула под маркой постмодернизма, новой волны, а теперь обрастает жирком завлекательности, то есть эротизмом, триллерством, фантастикой, модничеством и прочим, множась уже сотней безымянных графоманов, поденщиков, которые до поры вписывают эротические сцены в западные любовные романы, а когда поднатореют да поумнеют, то начинают сами писать.

Теперь сочинителей такой литературы вербуют сразу в стенах Литературного института, его полуписателей, полустудентов. И я не думаю, что на почве этих писаний возникают новые традиции или, скажем, продолжается Барков. Барков в русской литературе был первым нарушителем - и за то канонизирован ее историей и покрылся бронзой. Эстетизировать Баркова и продолжать какую-то срамную традицию все-равно, что громоздить пирамиду из тех самых трех букв. Уж лучше все же сотворить Ивана Денисовича, хоть тот будет фуйкать, а в жизни так и не пошлет. Если мне припомнят Юза Алешковского, Венедикта Ерофеева, то я считаю, что они были пророками русского мата, каким в поэзии был Барков, и очеловечили его, как это дико ни звучит. Те же песни Юза Алешковского растворились в народе, стали безымянными. О народности "Москвы-Петушков" надо также помнить. А вот Лимонов, Милославский, Виктор Ерофеев - то, что они выскакивают по очередности из смрада литературщины, то есть мелькают и философствуют, не образует традиции, а выглядит как вездесущая природная грязь, которую одни рекламируют как полезную, лечебную для литературы. Только я не соглашусь с критиком Павлом Басинским, что у нас наступила "эпоха литературного разврата", и только самозванцы занимают в литературе места какие захотят. Новая беллетристика не может ни подменить, ни даже слиться с национальной литературой, по той причине, что сегодня национальная литература не утратила ни своей цельности, ни своей среды и "место" по-прежнему свято ее присутствием, ее не сломленным духом. Поэтому надо говорить о "литературной борьбе". Она же не только борьба "талантов", но и убеждений, умов.

 

© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова