ОПЫТ СОВРЕМЕННОГО РАССКАЗА

Журнал в России присваивал себе значение книги, становясь зеркалом и зазеркальем литературы. Тут необходимо говорить о феномене русского журнала на всём протяжении времени, то есть об исторической его сущности. Она заключается в духовном преобразовательстве, просвещении. Русский журнал направлял литературу, и только на страницах литературных журналов с самого их возникновения определялась её художественная ценность и современность. Если говорить о рассказе, то его судьба в этом преобразовательском столкновении художественных потоков целиком зависела от времени. Так водоворотом своего времени были затянуты куда-то на дно Лесков и Глеб Успенский, выдающиеся художники и рассказчики. В другое время рассказ производил переворот, как это было с "Одним днём Ивана Денисовича", "Матрёниным двором".

И в начале нашего времени рассказ был литературно значимой величиной, своя традиция была в "Огоньке", "Юности", "Литературной газете", но от этой традиции почти ничего не осталось. Литература преобразовалась на новый лад. Она другая… В ней подменяется понятием профессионализма талант, а самобытность - популярностью. Ею утрачивается именно жанровая самобытность, и ощущение формы как материи, скажем, художественной, зато появилось какое-то гнетущее и опустошённое понятие стиля, стилистического изыска.

Стиль - это необходимое художественное обобщение языка, проще сказать, владение словом, свойство таланта, могущее быть и выдающимся, даже исключительным, как у Бунина или Набокова. Но явление стилистической культуры не имеет ничего общего с изысканиями стиля, с этим кривлянием языка и псевдоумением "писать", то есть нашим современным литературным профессионализмом. Энергии подобных умельцев и хватает только на постановку почерков, или, если угодно, стилей. Они поэтому и выделяются вопреки всем другим качествам, которыми художественное произведение обязано обладать, как то: художественная цель, смысловая тяжесть, взаимопроникновение духовных и художественных ценностей, их соразмерность. Новейшая беллетристика преобразовала мир журналов на свой лад, так что возможно говорить о самосознании современной литературы в её пределах. Рассказ, в своём глубоком опыте, то есть традиции, в своём упоении языком как событием жизни, само собой утрачивает в этих пределах если не художественную ценность, то литературную значимость. Он может публиковаться, но не будет осмысляться, окажется на обочине литературы. Добавим, что современный литературный журнал ещё предъявляет рассказу свои формальные требования. Форма рассказа свободней и подвижней - это может быть прозаический цикл, развёрнутый в сотню страниц, или миниатюра, или отдельное произведение. Журнал может не принимать заданную автором форму, и рассказ тогда нуждается в книге, как в своём доме… Но кто же книгу издаст, кто обратит внимание на рассказ, когда от писателей требуют одних стремительных, завлекательных сюжетов, с которыми справляется только роман?

Могут возразить, однако, что несправедливо сталкивать рассказ с журнальной повестью или романом, и вообще его возвеличивать. Но именно рассказ воспринимается сегодня как отступление от нормы, как будто и заключает в себе нечто большее: духовную форму, даже мировоззрение. Русская проза самосохраняется в рассказе, развивая в нём главное - свой жизненный дух и цельность. Я бы даже сказал смелее, что эпическая литература у нас являлась и является какой-то формой рассказа. Из малороссийских рассказов Гоголя вышли "Мёртвые души", из "Cевастопольских рассказов" художественно выходит "Война и мир"; из "Донских рассказов" - "Тихий Дон"; в "Чевенгуре" обнажаются корни платоновского рассказа, который и крепит, и питает, и устремляет эту громаду; из эпической лирики "Матрёниного двора" и "Одного дня Ивана Денисовича" возникает лирический эпос "Гулага". Применительно к русскому рассказу, необходимо говорить о явлении опытной формы или художественного опыта как формы, понимая, что форма есть не что иное, как проявление естественной, природной художественной силы. Но рассказ сам образует не только форму, но и жанр; это жанровое образование происходит в нём ещё стремительней, естественней. И та жизненность, которую он обретает, осиливая всё новый жизненный и языковой материал, ведь и оказывается литературным прорывом, литературным фактом.

Многообразие, самобытность русского рассказа требуют к себе серьёзного литературного отношения. Думается, что читатель малой русской прозы как раз взамен привычного и новомодного обретает, хоть и не во всём сглаженный, не во всём отточенный, но подлинник литературы, а журналы опытом рассказа обогащаются и становятся в своём содержании искреннее, а, значит, современней… И ещё о значении опыта. Если говорят о нём применительно к литературе, то понимают обычно творческую пробу или эксперимент. Но недопустимо так запросто обходиться с художественным понятием, каковым в русской литературе является опыт: художественное значение его чрезвычайно велико. Это литература традиции: в ней на всём протяжении времени развивались некие единые ценности, метафизические, в смысле своего движения во времени. Художественный опыт, таким образом, есть некое накопление во времени этой метафизической ценности русской литературы. Опыт же указывает нам на коллективное, как бы общинное творческое начало русской литературы. Это значит, что её общим многотрудным усилием создавался задел будущего. И было это не разгадыванием своей судьбы, а упорным, долгим строительством. Уже поэтому художественный эксперимент, проба литературных сил оказывались или ничтожными, или бескровными ввиду её неоспоримой будущности.

© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова