СТЫДОМ И БОЛЬЮ

Эта повесть называется как послание, которым в день всех влюблённых подаётся знак признания в любви - сердечко на открытке. Но в названии повести это знак любви и печали: "Вlue Vаlentine". Это история одной любви, ставшая печальным посланием ко всем, кто его когда-нибудь прочтёт. Именно так: "когда-нибудь", а не тотчас. Она стала литературой уже сегодня, но была написана, по-моему, с таким очень честным и точным ощущением времени. Оно, наше время, больше не принимает сигналов о бедствии. То ли это болевой шок, который однажды пройдёт. То ли высшая стадия гуманизма: тотальное освобождение от всех страданий рода человеческого с помощью обезболивающих средств. Эдакий цивилизованный способ, по сути, духовного самоубийства. Больное общество потребителей ничего не хочет знать о своих же болезнях, не желает чувствовать ни чужой, ни собственной боли - просто лечится от неприятных ощущений более приятными.

Но боль - это полученное только такой ценой, самое верное знание о жизни. Знание всегда открывается кому-то одному, а не исчезнет оно никогда бесследно потому, что открывает что-то очень многим. Это, по-моему, инстинкт к спасению; незнание так или иначе губит, а знание так или иначе спасает. При этом вроде бы эфемерное "знание о жизни" добывается поначалу слепцами, уберегая потом всех зрячих. Чтобы выжить человек может уничтожать себе подобных, повинуясь чувству ненависти как инстинкту. Но также, чтобы выжить, спасает себе подобного, повинуясь как инстинкту любви. Даже сострадание - это чувство не воспитанное, а инстинктивное. Каждое чувство, будь то ненависть или любовь, рождается в душе помимо воли. Поэтому жизнь человека, расколотая как будто надвое, изначально трагична. И если она не проходит в борьбе с другими, даже кровно близкими, то становится борьбой с самим собой.

"Вlue Vаlentine" - это первое серьёзное литературное произведение о любви в сегодняшнем времени, родственное всему, что было написано в русской литературе на тему о трагедии непонимания любящих людей, но без пафоса духовного задания: история о двоих, написанная тоже только для двоих - тем, кто знал и писал, для того, кто прочтёт и узнает.

На язык современности переложено всё то, что, казалось бы, старо как мир. Но всё, что можно услышать - "Крейцерову сонату" Толстого или "Осень" Бергмана - превращается в доводы, извлекаемые из такого, чужого опыта мужчиной и женщиной, застигнутыми в момент расплаты как будто уже за все грехи друг перед другом. Застигнутые бытом, жизнью, временем, в которых они как мушки, застывшие в прозрачной смоле.

Он одарённый человек, но лишний в своём времени, почти чужой и среди себе подобных - тех, кого мог бы назвать "собратьями по перу", если бы ещё было это братство. Всё, что есть главного в жизни, - свобода и любовь. Но личное, что строил он на этом фундаменте, оказалось вдруг зыбко. Свобода? Она есть, но безжизненная, какая даётся давно всем и каждому без личной за неё борьбы. Жить иначе он уже не хочет или не может: его свобода - это свобода творчества, а благополучная жизнь - худой невзрачный быт, дающий такую свободу. Он зарабатывает на жизнь гроши журналистской подёнщиной, но с каким-то презрением - то ли к деньгам, то ли к пошловатому фарисейскому ремеслу. Копится уныние, если и не равнодушие к собственной участи. Свобода как кислородный коктейль из пены - гордости, снобизма, идей, идеалов - лишь вспенившись, тут же выдыхается. А легче давно не дышится и жажды не утолишь. Всё это пьёшь как воду из-под крана: хочешь пей, а хочешь прими душ или ванну - разве что в ванной комнате почему-то всегда отвратительно пить, а на кухне как-то не по себе умываться. Свобода стала безвкусной, то есть общественной, наподобие водопроводной воды. Личная духовная потребность в ней как потребность освобождения утоляется куда ощутимей дозой наркотика. Но бесчувствие тогда вдруг настигает ещё стремительней: оно оказывается действенней наркотика и рождает иную мучительную болезненную зависимость, как будто от самого себя. Он источник своей же болезни. Но понять это, испытать сполна почти до безумия принужден лишь тогда, когда теряет любовь - не абстрактную, а реальную любовь женщины, да и своё к ней чувство.

До этой черты они шли вместе, но каждый своим путём, то есть поодиночке. Непонимание становится одиночеством, одиночество - отчуждением, отчуждение - изменой с мыслью уже о собственной свободе как о свободе от того, ставшего нелюбимым, чужим. Пройти через те же самые быт, жизнь, время, чтобы спастись в своей катастрофе - это уже путь для двоих. "Вlue Vаlentine" рассказывает об этом пути, а точнее сказать, ведёт этим же путём своего читателя. Герой и проводник - одно лицо. Это как загадка, единственная сознательная в повести, но открывающая себя легко и просто для тех, кто всё прочтёт до конца, а главное - до конца всё поймёт. Не детективный ход, не маскировка, но поданный знак от автора, что обращается к читателю от своего лица лишь в первых строках: "Эту историю мне рассказал один приятель. Обычная история. Про ломки. Он рассказывал, чтобы чуть-чуть развеяться. И ещё потому, что мысли были странны и вряд ли пришли бы в голову в других обстоятельствах. Было сильно больно, он говорил, и он что-то разглядел, что обычно не видно".

Автора "Вlue Vаlentine" - Александра Вяльцева - знают разве что в узком мирке, где одни и те же люди ходят по одному и тому же кругу редакций одних и тех же журналов и газет. Знают в литературной среде, что всё меньше похожа на среду обитания - скорее уж забвения и прозябания для большинства. Это камера обскура современного общества и своего рода идеальный вакуум для такого послания - из ниоткуда в никуда. В повести литературная богема становится то персонажем, то декорацией. Автор не пародирует её, относится даже завышено всерьёз, не видя под масками самоуверенных снобов маленьких донельзя людей, пишущих не "спермой и кровью", а с мечтою гоголевского Акакия Акакиевича выслужить однажды хоть что-то своё, тем и тёпленькое - какую-нибудь "шинель". Однако этой наивной внешней литературностью повесть как-то естественно уберегается от литературщины, то есть от пафоса причастности каждого слова в ней к искусству. Так определяется автором лишь время действия - узнаваемо, но не более того. Повесть перестаёт быть вымышленной, пусть как литературный, но факт. Это и художественное, и нравственное решение, поскольку всё содержание её читатель вправе воспринимать как документ. Но экзистенциальная тема превращает "Вlue Vаlentine" в исповедь о событиях лично выстраданных, где действительным оказывается самое беспредметное и вневременное - чувства двух людей - а, стало быть, далёкое от документальной достоверности, хоть изобразить всё это как подлинное было бы невозможно без предельного реализма.

Это почти бессюжетный дневник. Но как есть событийность внешняя, с интригами и сюжетными трюками, так событийность этой прозы - во внутренней напряжённости. Притом это не напряжение психологической схватки автора со своим собственным отражением - двойником его окажется не это отражение, а читатель. Действие возникает словно в прямом эфире - не позволяя отстраниться. Этому сближению всё противится, как вживлению чего-то чужеродного в твои органы или в мысли.

Это исповедь, которая требует от читателя признания: простит и поймёт тот, кто сам сознается. Доверие к происходящему в повести превышает тот предел, когда восприятие т е к с т а остаётся всё ещё отстранённым, как будто изолированным собственной жизнью и художественной условностью. И это самый сильный эффект повести во всех смыслах, но всё же не художественный изначально, а нравственный: совершенно интимный дневник мужчины - где сокровенное в отношениях с женщиной доверяется читателю, оставляя, однако, тайной всё то, что и в жизни не делали он и она для чужих глаз - неожиданно требует душевного преодоления, будто это чужое, даже чуждое, ты не можешь простить себе самому. Это неприятное чтение, потому что чужое в нём при всей своей интимности духовно чувствует себя свободно. В этой повести читатель оказывается один на один со своим страхом, стыдом, болью - всем, что прячет, в чём не свободен - не получая, однако, никакого морального превосходства, если только не мнимого. Принять мысль, что любовь - это боль; потом сознаться в этом, как в собственном уродстве, и ощутить её, боль, взамен обретая свободу от двойной жизни - оказывается равносильным покаянию. Так, наверное, всё же нельзя жить, вовсе без лицемерия и цинизма - это как содрать кожу. Но ни капли цинизма или лицемерия нет в этой в повести. Так возможно всё это было н а п и с а т ь.

 

© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова