ВСАДНИКИ СВОЕГО АПОКАЛИПСИСА

Русский писатель немыслим без своей одинокой правды и своего сокровенного обособленного мира. Эти миры стараются разрушить - но не разрушат. Чем сильнее давление на русского писателя, тем крепче и выкуют стержень его личности, так что сами ж обломают зубки.

Бедствия и ничтожество литературы надо искать там, где на писателей глядят как на стадо литературное, без роду и племени, и взвешивают их скопом, будто сырое мясо. Похожие на конвейерные ленты списки да опись поголовная пишущих, что публикуются сегодня под видом литературной критики; тотальная обезличивающая приписка к направлениям; келейное формирование новой премиальной номенклатуры авторов и тотальное ежегодное запрягание всех пишущих, чаще всего даже помимо авторской воли, в лошадно-собачьи-тарканьи бега за призами, и прочее подобное высокомерное отношение к самобытности Писателя, снисходительный взгляд на личность Писателя как на литературную скотинку, какой бы любовью к русской словесности и заботой о ней он не маскировался, - вот приёмы господствующей теперь в литературе т о т а л ь н о й критики.

По законам этой критики за то, что какую-нибудь Наталью Иванову приемлют в цивилизованных мирах, и за то, что Иванова приемлет по-рабски цивилизованные миры - не она расплачивается своим благополучием, а должны быть отторгнуты обязательно Распутин да Белов. И кого следующего там заготовили отторгнуть от литературы? Кого обложат гробовым молчанием? Даже те немногие, кто будто бы держится в критике своего особого мнения, всё ж не удерживаются от судейского высокомерия. Вот Павел Басинский умненько Астафьева пристыдит Солженицыным, позволяя себе думать, что писатель этот русский грешен как-то иначе - не так, как сам литературный критик; а Бондаренко пристыдит Астафьева и Солженицына сразу уж всем Союзом писателей России, не удержавшись-таки от удовольствия объявить Солженицына "русским националистом"; и прочее, и прочее!

Да в том ли теперь дело? Неужели не понимают?! Русский писатель до сих пор твердит, взывая только к состраданию, что не человек преступен, а преступна жизнь. Да, посылает он проклятие этой вот жизни, но проклятия человеку - не посылает. В этой жизни, в том как она устроена за счёт угнетения слабых да несчастных, ничего хорошего совесть не позволяет русскому писателю углядеть - не способен он врать умильно. А вот в человеке он видит хорошее; опускается с человеком на самое дно проклятой этой жизни - и видит всё равно в человеке шевеленье души, волю к лучшему, не утраченное достоинство.

Но наша официальная литература, где обезличили зависимых послушливых писателей, стала безликим изображать уже и свой народ. То есть писатели, которых приучили милостей на дармовщинку ждать да быть понукаемой литературной скотинкой, и писать человека заделались как управляемую инстинктами, понукаемую скотинку, и глядят на этого человека с высокомерием господ. Вот что теперь у нас происходит - и это нешуточно, здесь уж не прикроешься фиговым листком "русской современной словесности".

Какая такая словесность, когда сегодня само то русское, что в России заключалось в призвании писательском, в писательстве - берут на измор. Но в то время, как, насаждая тотально фиглярство да безродство, обезличивают русскую литературу мощнейшим напором продажные всё понимающие умники, - в то время у нас каждый уважающий себя среднеарифметический литератор обыденно разглагольствует о том, что это она сама, литература современная, истлевает заживо!

Да если б не было сегодня у русской литературы духовного хребта, который ломают уже и об колено - да никак не переломают, то давно б среднеарифметические господа литераторы не разглагольствовали красивенько об её ничтожестве, а сгинули бы всем своим гуртом незнамо где да не знамо как. Литература жива и дух её жив не теми, кто рассуждает о её ничтожестве, никчёмности, серости да кормится преспокойно от её ж плоти, а титаническим одиноким усилием тех, кто крепит её хребет, зная о себе непоколебимо, что не является ничтожеством.

Ничтожны те, кто допускает мысль о ничтожестве русской литературы - допускает и преспокойно с той мыслью существует дальше, не пуская себе, однако ж, пули лоб; иначе сказать, говорят о смерти в России литературы, умерщвляют её, но себя отчего-то жалеют да оставляют в живых. И это даёт право писать на продажу или потребу. Они ж уверовали, что русский писатель уж на веки вечные остался без своего читателя - что в марининых его смерть. Но кто читал Аввакума, и был ли читатель массовый у Андрея Платонова; кто вообще-то читал в России, когда до последнего века вовсе не обучали массово грамотности?

Бог даже с ней, с изящной словесностью - но нельзя хоронить творческое в народе, нельзя топтать талантов, что обязательно из почвы русской прорастут: вы - не смогли, но верьте, что поднимутся и на ваших усилиях другие, придут за вами - и смогут. И правда в том, что литературе национальной для того, чтобы быть, вовсе не нужен массовый читатель. Ей надо просто быть - нужны ей вдохновение, вера, страсть. Она - это часть духа России, её суть, почти как её природа. ОНА ЕСТЬ ПОТОМУ, ЧТО ЕСТЬ В МИРЕ САМИ РУССКИЕ ЛЮДИ, а в них - дар Божий творчества. Можно как угодно плохо относиться к нашим нравам, порядкам, невежеству, душевному рабству, что плесенью своей заедают русского человека, но всё искупают талантливость, искра творчества, способность бескорыстная к подвигу. Гасить эту искру, не верить в талантливость русского человека, не верить в то, что всё он способен сделать и сотворить на своей земле сам, заставляя его жить на всём готовом и давиться всем чужим - и духовно чуждым - значит превращать его в раба, в скота, уничтожать в нём достоинство человеческое.

Но, в конце концов, этого и невозможно сделать - все, кто хотел быть господами, а народ свой сдать как рабов внаём, эту простую истину и пожнут.

© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова