РАССМЕЯЛИСЬ СМЕХАЧИ

Был солдатом и возвратился со службы с медицинским диагнозом, со скрытой инвалидностью. Своими глазами видел, работая охранником в обычной московской больнице, как умирают на санобработке от горячей воды обмороженные бездомные, которых, привозили нам по "скорой", со следами милицейских дубинок. Правда, сам дубинок этих не изведал и в армии остался жив - счастливо избежал участи многих и многих, кто вместо спасительного диагноза получил приговор суда как дезертир или цинковый гроб; а вместо службы охранника - одну несильную смертельную горячую ванну и ледяную полку в больничном морге. Но увиденное без цинизма - это уже как пережитое. Одно только чувствуешь противоречие - всякая литература поневоле лицемерна перед такими картинами жизни. Так вот я решил для себя насколько возможно изжить литературность. Решился на открытое прямое письмо: то, что могло дать пыл ещё одному роману и прочее, воплотилось только в полудокументальных очерках - в "Нелитературной коллекции"...

Вероятно, для сугубо литературной публики малоприятным стало уже само название этих очерков, но явилось оно, действительно, не по оговорке, а сознательно. Первой мне сделала публичный выговор сановная критикесса из журнала "Знамя": "учительские амбиции у молодца не по возрасту". После полетела косточка и поувесистей: ответственный работник "Нового мира" объявил мои очерки об отверженных "свинцовой мерзостью жизни", пряча за этой известной цитатой не иначе, как свою собственную ухмылку. Но будь я другой, не такой вот молодой, и назови по-другому написанное, недовольство вызвал бы то же самое. Все окололитературные нюансы меркнут именно ввиду "свинцовой мерзости", что оказалась пущенной на порог литературного мирка.

Сегодня много любителей цитировать сказанное когда-то Толстым о Леониде Андрееве: "меня пугают, а мне не страшно", но забыли думать, а чем же Андреев пугал. Вопли "не верую!" и мерзость греховная в его изображении были Льву Николаевичу, действительно, не страшны. Но отверженные люди - не значит мерзкие греховно. Горе человеческое - не порок. А толстовская проповедь добра и человеколюбия - это уже не литературный анекдот. Массе ж разномастных "господ" от литературы даже самые робкие зовы к состраданию, милосердию, что раздаются в их среде, так и хочется свести к анекдоту - выставить голенькими да глупенькими; а серьёзность, если она является в написанном, - высмеять, представить чем-то нарочитым, аляповатым, анекдотичным.

Но я вижу несчастных людей, обществом нашим так или иначе отверженных - людей, а не уродов. Если эти люди кажутся уродами, то в том не моя вина, они ведь и не из написанного мной со всеми своими бедами появились. Они у всех на глазах, этой бедой кишит сама наша жизнь. Я пишу об этих людях из гражданского своего личного несогласия с тем отношением, какое внушили теперь большинству - что отверженные как проказа, что их надо обходить да бояться. Писал я это и повторю... Требуется уж надрыв сил, чтобы просто остаться человеком, облик сохранить человеческий, а не опуститься. И нет речи даже ни о какой "опрятной бедности", потому что бедность и нищета наступает для многих чуть ни через месяц, после того, как лишаются они по какой-то причине средств к существованию. Человек теперь лишился многих социальных прав, но и общество не даёт ему теперь никакой защиты. Уродство и мерзость - это когда про бездомных внушают, что они нелюди, паразиты, клоака, лишая их даже надежды на спасение. Когда внушают про затравленных солдат, которые бегут из частей - что они дебилы, психически больные и что их прозевали военкоматы - тогда как эти болезни психические приобретаются в армии, где тупеют от каждодневных побоев, полуголодного рациона.

И вот есть самозванные чванливые эксперты по художественным красотам и словесам. Есть ответственные литературные работники - ответственные только за своё личное благополучие и карьеру. Есть литвожди, что давно как за кассовыми аппаратами - сидят на зарплате, обслуживают, а на каждый вопрос из "зала" закатывают истерику. Вся эта новейшая номенклатура паразитирует как раз на серьёзности литературного призвания да на общественной значимости литературного труда, объявляя самих себя во всеуслышание мучениками пера... Но покажи им страдания человека - они посмеются, им "не страшно". Покажи, что боль человеческая - это всё же боль, а кровь - не клюквенный сок - они "не поверят". Потому "не страшно", что для них вся эта чужая людская боль есть нечто умозрительное, на что они если и глядят, то высокомерно, сверху вниз. Потому "не верят", что отравлены цинизмом литературных игрищ и для них серьёзность самой жизни - это как простая зелёная травка для наркоманов, в ней для них нет ни остроты чувств, ни сильных властных ощущений дурмана.

Литература лишь тогда имеет смысл, когда является поводом к разговору о жизни. Если литература даёт повод к разговорам только о самой себе, то она мало чего стоит, она заражена высокомерием, заражена сама собой как "дурной болезнью" - она заразно, она постыдно больна.

 

© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова