ОСОБЕННОСТИ ЛИТЕРАТУРНОЙ ОХОТЫ

В завершение полемики о "новом реализме"

Фамилия его ничего бы никому не сказала, не устрой этот некто нескольких громких скандалов. Сначала драка в редакции "Московского вестника" - в узком кругу, эдакая проба сил. Затем скандальная статья в "Независимой газете", где этот, кажется, прозаик, ничего никому не сказавший ни одним своим произведением, громогласно обвинил нескольких известных литераторов в воровстве, будто б они похитили у него идею "нового реализма". Но здесь потрудились наконец ему хорошенько ответить - и вот он, Казначеев, оказался на слуху... История для нынешних нравов литературных вполне обычная. Однако, в случае с Казначеевым всё не так уж просто - этот литературный скандальчик только вершина айсберга. Кто такой Казначеев? Он был вечный дежурный в приёмной руководителя московской писательской организации - строчил дежурные, на заданную тему доклады, которые затем механически превращались в унылые докладные статьи, печатаясь бережливо в Богом забытой "Лепте". Но вдруг тон докладов Казначеева поменялся: у него явился в литературе свой собственный интерес. Казначеев оказался чуть не единственным, кто по доброй воле вознамерился дать новое идеологическое да и теоретическое обоснование кипучей-могучей маргинальщине ревнителей советской старины.

Другие не смогли или не захотели. Так, куда более талантливый Переяслов из той же плеяды, взялся писать свою историю современной литературы, уже не исключая из неё "демократов", а изучая с пущей серьёзностью на свой лад. Казначеев же от размытых статей о литературоцентричности, от попыток заявить свой взгляд на русскую литературу "от Пушкина до Пригова", когда эти попытки не удались, не прозвучали - вдруг стал расти в обратном направлении: от вопросов литературы к идеологии. В его услугах не нуждаются писатели национальные, со своей большой и сложной судьбой. Но для массы литераторов, раздавленных в зародыше катком девяностых годов, заигрывающих теперь то с новомодным модернизмом, а то вовсе с людоедскими популярными жанрами, а также для отживших свой век соцреалистов и окающих на народную тему графоманов путёвки в современную литературу, изготовленные Казначеевым, оказываются как соломинки для утопающего. Да к тому ж он всю эту ветошку залатал, отгладил, представив не рваным клочком, а некой единой духовно-художественной материей.

Идею "единой духовно-художественной материи", однако ж, куда настойчивей и последовательней проповедовал Владимир Бондаренко, заботясь немало и о судьбе тех, кто без советского прошлого остался сегодня прозябать на литературных задворках. Но его идея "русского реализма" была иной: он бросает в разобщённую литературную среду казалось бы насущный лозунг объединения всех русских талантов. Его "двадцать лучших писателей России" - это художники, каждый со своим призванием и судьбой. И вот противоречие: ведь из "союза писателей России" в когорту лучших, в современность, не попал никто, а это было явной ересью идеологической. Бондаренко звал рушить резервацию, но отчаянно рушил самодостаточную организацию - то допотопное, окостенелое, что сохранилось от советской организации литературы. Однако господа с ковчега "российской словесности" так и не протянули ему руки на встречу... Его забаллотировали в новоявленной академии русской современной словесности - не признали фигурой как литературного критика. Но дело не в его фигуре, и не в этой игрушечной академии, а в большой нешуточной литературной игре, где ставка - счастье.

В этой игре фигурами перестали быть национальные писатели, а само национальное стало осмеяно, проклято как "обломок империи" и прочее. И вот оповещает пока что только французских издателей Наталья Иванова ("Сегодняшние литературные течения", публикуется в "Les Nouvelles francaises): "угас интерес к так называемым "деревенщикам" - "подорвавшим свой престиж яростным национализмом". Знает Иванова, чем надо пугать: "яростных националистов", само собой разумеется, европейский издатель боится как заразных. Но сказано это о Распутине и Белове, писателях признанных и всенародно уважаемых, так что заявлять подобное, выдавая свой личный корыстный не интерес за всеобщий - это чистой воды шельмовство! Распутина издают, читают в России ничуть не меньше, чем мощно разрекламированного фантаста, родом из Литературного института, любимого Ивановой и всеми нашими провинциалами с Запада - теми, кто хочет быть уже американистей американцев, европеистей европейцев в этой своей рабской любви к "цивилизованному миру". Но именно на таких стали делать ставку. Вот и приходится Владимиру Бондаренко беспринципно славословить "рождённых в тридцать седьмом" да не глядя публиковать на страницах газеты русских писателей мемуары кабацкой певицы, потому что главное не удалось - не удалось по-мичурински скрестить совестливость Распутина с феноменальной популярностью Пелевина. Его идею "объединения" игроки половчее цинично отфутболивают в аут, только тем и оставляя довольствоваться, что Пелевин - не якут или волжский немец, а этнически русский. А ведь хотелось всего-навсего блаженного островка русского реализма!

Но именно русский реализм и оказался в этой большой литературной игре разменной монетой; ценной уже по тому, что из литературно модного течения на глазах в отстойник превращается доморощенный наш постмодернизм. И если Иванова уже так резво пинает зачинателя его - самого Виктора Ерофеева - то потому прежде всего, что вышел тот из моды на Западе; а раз вышел из моды на Западе, то надо ей первой отменить моду на Ерофеева и у нас. Иванова играет понятиями, позируя для славистов, для которых вся русская литература - это мёртвая терминология да методология. И чтобы ещё хоть разок преуспеть, заставляет набравших силу в "Новом мире" и в "Знамени" новых подходящих авторов якобы "преодолевать постмодернизм", но не иначе как в метафизическом противоборстве с "воинствующими", "сугубо серьёзными" "новыми реалистами". Сугубую серьёзность которых для пущей наглядности сопровождает недвусмысленной аббревиатурой "СС": очень ей хочется, хоть и в такой форме да намекнуть на нечто фашиствующее. Но от "эсэсовцев" иронических, в случае чего, и до "яростных националистов", доскачет Иванова одним козлиным прыжком. И это есть главная задача ей подобных: подрывать престиж, если кто-то сугубо серьёзно мешает своим существованием их иезуитскому благополучию.

Угрозу таят в себе те, кто не позволяет из себя лепить что угодно; кто и пишет и относится к тому, что пишет, всерьёз - кого не сделаешь сырьём, а написанное не лишишь своего смысла. В смысл современной прозы и не могут цивилизованная Иванова да ей подобные вдуматься. И дело вовсе не в реализме, а в этом самом смысле, ведь и серьёзность справедливо мерещится Ивановой не в термине же "реализм", но в содержании той прозы, что зовётся у нас только для удобства критиков "реалистической"; жизненность же её не в реализме, не в правдоподобии изображаемого, а в исканиях правды и в подлинности человеческих переживаний.

В случае с патриотическим Казначеевым дело тоже было не в форме, а в содержании: устраиваем скандал якобы из-за булки, но выковырять-то хочется из неё изюм. Иванова делает "реализм" фетишем и всерьёз рассуждает о "новых реалистах", чтоб ни слова не проронить о том, что у современной прозы уже есть неподвластное никаким экспертам стихийное национальное содержание.

Казначеев тоже делает реализм чем-то предметным и заставляет "воровать реализм" как некий животворный сосуд, чтоб заявить пусть и символическое, но всё же право на национальное содержание. А мы должны верить, что бедный Казначеев обворован, тогда как в родимом его Союзе Писателей России только и кичатся своими великими реалистами при том, что уже хватает там "молодых" да "новых". И должны уверовать мы, что кто-то творит только по наитию духа "трансметареализм", который Иванова, между тем, таинственным образом уже старается сбыть на очередном конгрессе славистов.

Вопрос же в том, что литература национальная в России будет жить, и писатель русский будет жив, ведь и у казначеевых не "идею" похитили, а дали раз и навсегда понять: в то время как они только и могут паразитировать на своей русскости да на реализме, уже нарождается настоящая национальная литература. Что уж говорить о тех, кто кровь русской литературы - всегда выстраданный её смысл - пускал наружу. В начале девяностых это кровопускание Иванова и ей подобные делали, рядившись под докторов, заявляя, что литература якобы не выживет, если не поступиться смыслом. Якобы это приблизит её к читателю и она, сделавшись "читабельней", сделается и здоровей. Но думали они о своём выживании, а не о выживании литературы. Надо было выжить тем, в чьих услугах уже отпала нужда. Не стало советской идейности, за которой надзирали Иванова и ей подобные, - без этого никто не становился к р и т и к о м в ту пору. Над чем же теперь надзирать, какую функцию новую нести? Cтали надзирать - навыки ведь не вытравишь - за русскостью, за демократичностью. При том отыскались и те надзирающие, кто трудоустроился выслеживать масонов да жидовствующих. Критика этого времени кончается и морально и фактически, когда истрёпаны до дыр фетиши и прохудились красные флажки загонов, так что в единственном права Иванова - сквозь флажки пройдёт уж и всякий алчущий. Но у нас нет реалистов и постмодернистов во многом потому, что больше нет нужды бороться за реализм как за символ русского. Символ осуществился и требуется спорить с содержанием или травить самих пишущих, вспоминая швондеровскую методу, если уж невтерпёж.

Уже осмыслено во многих современных романах, повестях, рассказах русское - во всей своей сложности. С другой стороны, уже не средствами критики, а средствами более или менее художественными вам будут доказывать, что русское - это ошибка природы, а сам русский человек - или шут, или скот, или труп. Ивановой я бы предложил ответить на простой вопрос: отчего ж нельзя быть в России постмодернистом и даже трансметареалистом, то есть тем, кому она и ей подобные уготовляют литературное будущее, без обязательной пародии на русское, без дежурных фразочек о "бессмысленности" русской истории, без хаоса, абсурда, иронии, цинизма - и прочего инвентаря? Почему всякий художественный эксперимент, как это было недавно в Манеже, у нас начинается с того, что выставляют для поругания иконы, словом, нечто святое и хранимое для души русского человека? Или хотят приучить, что вольно осквернять святое? Ну а потом будет, конечно, что сочинить о "метафизической пустоте", будто нет в помине ни русской истории, ни веры, ни самой России.

© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова