ПИСЬМО К ДРУГУ

Искусство само знает себе цену. Так оно возникло, поэтому существует. Но с тех пор, как появился тот, кто распоряжается искусством и всему назначает в нём цену, всё изменилось. Оценщики образовали свою среду. Оценщики стали распоряжаться судьбами художников на основании только своих представлений об искусстве. Притом авторитет оценщика оказывается всегда выше, чем авторитет самого мастера, ведь и работу его проверить, нет ли подделки, несут именно к оценщику.

Художник, когда за его спиной появились оценщики, сделался заложником некоего авторитетного мнения о себе. У каждого времени свои литературные авторитеты, но суть одна: они, сами не будучи художниками, всегда стремятся решить за художников, каким должно быть искусство. Они создавали репутации художников, но и с той же лёгкостью ниспровергали.

Вот что писал о рабстве литературных авторитетов Достоевский: "У нас нет, как почти везде в европейских литературах, журналов и газет, торгующих за деньги своими убеждениями, меняющими свою подлую службу и своих господ единственно из-за того, что другие дают больше денег. Но заметим, однако ж, что можно продавать свои убеждения и не за деньги. Можно продать себя, например, от излишнего врождённого подобострастия или из-за страха прослыть глупцом за несогласие с литературными авторитетами. <...> Пугливость же порождает литературное рабство, а в литературе не должно быть рабства"... "Есть в литературе нашей до сих пор несколько установившихся идей и мнений, не имеющих ни малейшей самостоятельности, но существующих в виде несомненных истин, единственно потому, что когда-то так определили литературные предводители. Критика пошлеет и мельчает. В иных изданиях совершенно обходят иных писателей, боясь проговориться о них"...

Литературное рабство, с того времени, как завелось у нас, было заражено идейным отношением - оценщики возлюбили в себе Гражданина, именно так, с большой буквы. Мало того, что они судили художников законами искусства, создавая законы, тогда как художники создавали искусство - теперь они диктовали убеждения, идеи, подменяя собой художников уже во всех общественных вопросах. И вот литературная прогрессивная критика травит Лескова за его убеждения; травит за убеждения Достоевского. Но так как оценщики - это сдающиеся внаём, наёмники по сути - то рано или поздно и убеждённость их должна была бы стать продажной. И в продажности своих взглядов, идей, идеалов вправе подозревать мы всё племя оценщиков уже другого века - советских придворных холуёв. И они тогда превращаются - этап другой - в самых настоящих Учителей , а то и Судей. Они побеждали русских писателей: О.Баскин - Сергея Есенина и Сергея Клычкова, Л. Авербах, И.Макарьев - Андрея Платонова, В.Шкловский - Михаила Булгакова и Анну Ахматову, Гоффеншефер - Михаила Шолохова, И.Нович - Михаила Пришвина, А.Чёрный - Алексея Ремизова, А.Яблонский - Ивана Бунина. "Посредническая" и "общественно-педогогическая" функция критики в 2О-е годы обретёт небывалый масштаб - при этом критика будет в равной мере агрессивна по отношению как к русской литературе, так и к массовому читателю, желая его "перевоспитать". Как скажет современный исследователь литературы, "никогда до этого в русской литературе не рождался столь массовый и агрессивный отряд интерпретаторов, не ведающий ни тайны слова, ни тайны жизни, нагло самоуверенных в желании учительства".

Нет разницы между Вышинским и Ермиловым. Оценщик карал и миловал писателей. Травля писателей в советскую эпоху порой оборачивалась смертным приговором, или была равнозначна ему. Но, само собой, целью оценщиков и судей делался ведь не каждый пишущий, а только - суверенный хоть в чём-то художник. Прогнувшихся, заискивающих, старающихся отречься от своей самобытности, таких же продажных - не трогали.

Но вот - свобода! Тут бы и точку поставить: ведь именно литературная критика нового времени, казалось бы, воскрешала да возрождала - даже боролась за освобождение литературы от цензурного рабства. Оценщики, казалось, сами возрадовавшись свободе, выпускали на свободу и литературу русскую - всё истомившееся чуть не за века; казалось, возвращают главное и художнику - его суверенность. Но стоило проясниться первому десятку пёстрых шумных лет, как литературу снова погружали в рабство. Надо снова бояться... Чего? Кого?! Бояться - не там напечататься, не то сказать, слишком уж выпрямиться в осанке и выказать свою независимость в глазах самозванных литературных авторитетов. Самосознание наше культурное возникло в спорах, но до сих пор споры эти велись в своём отечестве и были по сути творческими, не порождая кровожадного стремления уничтожить несогласных. Ведь невозможно представить, чтоб западники взывали бы к царю-батюшке с нижайшей просьбой раздавить, как "гадину", славянофилов, и наоборот; но сегодня это стало возможным. Взято было оценщиками право распустить писателей отечественных, будто полк дезертиров, а после начать рекрутировать их туда-сюда, в свои отдельно взятые литературки... Взято было право объявлять бойкот и запрещать имена инакомыслящих писателей к упоминанию, будто и читатель наш - не русский человек, и даже не просто человек, а безродный вымуштрованный сын полка, знающий только то, что дозволяют ему знать... Оказалось, что опубликованное по разделу прозы в отечественных журналах вот уже десяток лет не являет собой, по сути, ничего целостного - а творят её образы ненавидящие друг друга и надзирающие уже даже друг за другом оценщики. Их так много было в литературе скоплено ко времени нынешнему, надзирателей, что их взаимная ненависть обернулась для литературы тотально небытиём. Так у нас не стало отечественной литературы.

Сегодня в литературе царствует т о т а л ь н а я критика. Отовсюду вылезли политики литературные, начавшие и творить ни что иное, как литературную политику, желая играть в порабощённой литературе только руководящую роль. Но теперь появилось ласкающее слух определение - "литературная элита" - и теперь оценщики величают себя "экспертами". Это новейший этап... Не стало даже "критиков", "критического анализа" - всё подменяет собой "заключение экcперта", "экспертиза". Литература снова кому-то поднадзорна. Творчество, личность художника сами по себе ничего не значат в литературе. Всё написанное и ещё даже не написанное должно заранее соответствовать каким-то "стандартам", и потому не нуждается даже в анализе - а только в экспертизе.

Элита оценщиков оформилась окончательно с учреждением Академии русской современной словесности. Но и со стороны другой, отнюдь не либеральной, из той же самой жажды превосходства и литературного чина создали такую же точно академию (одноимённую!), только "патриотическую", и объявили себя элитой.

ВРЕМЕНЩИКИ, ИЗ КОТОРЫХ МАЛО КТО ВООБЩЕ ИМЕЕТ ХОТЬ КАКУЮ-ТО НАУЧНУЮ СТЕПЕНЬ, ВОЗЖЕЛАЛИ ПРЕВРАТИТЬ В СВОЁ ВЕДОМСТВО ВЕЛИКУЮ ЛИТЕРАТУРУ.

Переписать историю русской литературы - заветная их мечта.

Нужна оценщикам такая вот власть, что своё воплощение имеет в виде сладчайшей возможности распоряжаться судьбами литературы. Неугодным будут укорачивать их творческую жизнь, итожить; чтоб исключить саму возможность, в будущем ещё что-то написать. Тебя отнесут к мёртвой традиции или чему-то подобному, заранее объявляя ещё и ненаписанное мёртвым. А то, что ты успел написать, опубликовать к этому времени, они будут разлагать якобы стилистическими разборами и растворять в желчи - и только это трупное разложение предъявят публике. Им нужен труп. Они будут стараться умертвить твою репутацию, если она у тебя есть; если есть репутация неподкупного - ошельмуют фактами, чтоб выставить тебя продажным; если есть репутация человека искреннего - ошельмуют, чтоб выставить циником. И лжи выльется столько, чтоб ты утонул в ней, так как море лжи почти уже невозможно осушить - и это твоё жужжание всяческой правды в ответ всяческой жужжащей лжи измельчит тебя, сделает посмешищем, истреплет. Но и не надейся, что получишь слово: они не публикуют опровержений. Конечно, им трудно по нынешним временам лишить тебя возможности быть опубликованным хоть где-то. Но они окружат твоё имя гробовым молчанием, чтобы о тебе было забыто - чтобы твой голос в поэзии или в прозе больше не был слышен как живой. А что, без них, без руководящей их линии, рассказов, что ли, никто в России не напишет или повестушек? Да талантливы люди и без них, от природы... Но особенно и топчут - таланты всходящие. Они ведь не сеяли - и всходы литературные потому особенно каждому из них ненавистны в глубине души. Это всё произрастает в России без их разрешения! Тех, кого выведут в своих колбах, как плесень - тех будут возвышать выше телеграфных столбов. А природные, органичные таланты топчут уже на всходе, чтобы дать распространиться тщедушной своей плесени.

Нас хотят приучить к тому, что писательство "физиологично". А их, оценщиков, отягощает наиважнейшая духовная работа - заглядывать в прозу и поэзию, как в ночной горшок, да решать, полезно сие будет или нет для "литературы", здоров ли творческий помёт, а здоров он должен быть обязательно, без всякой там "депрессивности" и "чернухи". Нынешние оценщики жаждут душевно покоя да чистоты, будто даже пищу духовную согласны вкушать какую-нибудь очищенную, но вот только всё просто человеческое и кажется им отчего-то нечистым. Они полюбили и внедрили в русскую литературу слово "текст"; безразлично что, поэзия или проза, смех или слёзы - всё есть только "тексты". Отчего-то им хочется видеть живое слово чем-то безродным, безликим, годящимся разве как сырьё для их высокомерных поучений да рассуждений. О чём? О жизни, о России, о человеке... Но по их мнению оказывается, что простые люди - это "маргиналы", "человеческий материал"... Что Россия - метафизическая дыра, без цели и смысла... Что жизнь - игра. А где нельзя поразвлекаться или не с чем, или уже и некому - там свинцовая мерзость жизни, всячески ими презираемая.

ТАК ОНИ ПРЕЗИРАЮТ РУССКУЮ ПРОЗУ, ОТКАЗЫВАЯ ЕЙ В В НРАВСТВЕННОМ ПОИСКЕ, В СМЫСЛЕ И ОБЛЕКАЯ ВСЁ ЖИВОЕ В НАУКООБРАЗНЫЕ ФОРМУЛЫ ТОЛЬКО ОТ СВОЕЙ БЕСТАЛАННОСТИ: ОТ НЕСПОСОБНОСТИ МЫСЛИТЬ И ЧУВСТВОВАТЬ КАК ХУДОЖНИКИ.

Возможно, это и необходимо мысли научной - литературу упорядочить, упаковать в коробчонки для удобства хранения. Но филологическая наука, будь она в какие-то времена даже подлинно новаторской, не отвечает на главные вопросы о жизни, не может объяснить того, что происходит с человеком, не способна отзывается живой болью на боль других людей и не ищет правду, а только научные истины. Ещё определённей о том же писал Лев Николаевич Толстой: "Художник, если он настоящий художник, передал в своем произведении другим людям то чувство, которое он пережил, что же тут объяснять? Если произведение искусства хорошо, как искусство то, независимо от того, нравственно оно или безнравственно, чувство, выражаемое художником, передается другим людям. Если оно передалось другим людям, то они испытывают его – и все толкования излишне. Если же произведение не заражает людей, то никакие толкования не сделают того, чтобы оно стало заразительно. Толковать произведения художника нельзя. Если бы можно было словами растолковать то, что хотел сказать художник, он и сказал бы словами. А он сказал своим искусством, потому что другим способом нельзя было передать то чувство, которое он испытал. Толкование словами произведения искусства доказывает только то, что тот, кто толкует, не способен заражаться искусством".

Сегодня множество подобных бесплодных "толкователей" и "специалистов по литературе" - потерпевших неудачу в академической науке или просто не способных на самостоятельное художественное творчество - ищут узких щелок в литературной критике. Но вот такой каламбур: мало какой критик сегодня почему-то терпит собственно критику, то есть вдумывается в критическое высказывание или мнение уже о себе самом. Относиться к оценщику всерьез - это значит заискивать перед его мнением или же на худой конец помалкивать. Серьёзное отношение, вообще серьёзность в литературе, неожиданным образом пробуждает в них истеричную злобу. Награждают тогда уж не скупясь: от самолюбия уязвлённого до графоманской обидчивости, заявляя пафосно, что настоящий художник-то не должен отвечать сам за себя и опровергать какие бы то ни было критические суждения о себе! Стало быть, настоящий художник должен считать господ критиков шутами да болванами, мнение которых ничего не должно для него значить? Наверное, ведь именно литературная критика оболванивает сегодня литературу. Они так и остались в душах своих рабами, а всю полученную в одночасье свободу смогли обратить лишь в простое желание порабощать. Какое тоскливое десятилетие!

ТЕ, КОМУ ДАЛИ СВОБОДУ - ТАК И ОСТАЛИСЬ РАБАМИ. ТЕ, КТО ПОЛУЧИЛ СВОБОДУ ОТ РОЖДЕНИЯ, ЗАМЕРЛИ У ПОРОГА ЛИТЕРАТУРЫ. А ВОКРУГ - ПОЗАБЫТАЯ ЭТОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ ОГРОМНАЯ СТРАНА.

 

© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова