ТАЙНА ИСПОВЕДИ

Дневник - это пожизненное заключение в своё одиночество, а для писателя - ешё и последняя его книга. Роковая, созданная и хранимая только памятью... Свой дневник писатель Юрий Нагибин писал не для современников. Важно понимать "Дневник" как человеческую исповедь, но каковы масштабы этой исповеди?

Нагибин прожил в этой книге громадную и тайную жизнь. Поразительно, как рано начинает он писать и уже в первых записях - не судорога дневниковая, а пронзительная в образах и чистая, ясная по языку проза. Начинается дневник войной. Смертные зимние бои вокруг Лениграда. Мёрзлые трупы лошадей - всё, что осталось от апокалипсиса, ледник. Затравленный страхом офицерик где-то при штабе, в глухой сонливой норе. Пишет, чтобы не сойти с ума, пытаясь отдавать отчёт каждому прожитому дню. Такое вот начало. Когда обрывается дневниковая запись, это уж восьмидесятые годы, то рукой старика - не жалкого офицерика, а великолепного благополучного писателя - будет так же мучительно всё кончено, оборвано. Но тут и происходит чудо. Когда обрывается жизнь Нагибина и его путь светский в литературе, тогда и рождается другая личность, другой путь, то есть другая проза, его "Дневник": произведение, которое существует в громадном историческом контексте... Когда я начал читать "Дневник", то вспомнил поневоле факт из биографии Солженицына, как он попал в лагерь. Он ведь написал другу с фронта, где смело высказался о войне, о Сталине - и это письмо, перехваченное смершем, изменило всю его судьбу, да и судьбу русской литературы. Но что было бы с Нагибиным, откройся его дневник, попади он в лагерь?

Тот ф а к т, что вёл он свои записи непрерывно, скрыто, создавая все годы жизни единый массив прозы, главный для него потому, что в него входило всё то, чем он и жил, чего не мог не писать, по сути-то есть соединение судьбы с талантом, тогда как у беллетриста Нагибина - мастерство есть, но судьбы нет. Повторяю, это книга о времени. Пытаясь осознать происходящее, Нагибин так раскрыл, выразил то время, в котором жил, что оно-то и оказалось ясней его запутавшейся, порой озлобленной души: страдая от бессилия, но и не имея такой веры, убеждений, мужества, чтобы бороться, человеческий герой "Дневника" не становится мучеником, потому что страдания его лишены святости, но "мильоном терзаний" разоблачает своё время.

Теперь есть две таких книги об этом времени, выстраданных жизнью писателя в литературе, но выходящих за её, литературы, приделы и создающих, быть может, национального масштаба т е м у: "Бодался телёнок с дубом" и "Дневник" - тут снова сходятся имена Солженицына и Нагибина. "У писателей, озабоченных правдой, жизнь и никогда проста не бывала(и не будет!): одного донимали клеветой, другого дуэлью, того - разломом семейной жизни, того - разорением или испоконной невылазной нищетою, кого сумашедшим домом, кого тюрьмой. А при полном благополучии, как у Льва Толстого, своя совесть ещё горше расцарапает грудь изнутри." Так в первых же строках с в о е й книги пишет Александр Солженицын, предрекая как будто е г о, Нагибина, книгу - "расцарапает грудь изнутри".

Солженицын берёт на себя ответственность за историю. Вся глубина терзаний Нагибина происходит из того понимания, что ему не дано проповедовать, как если бы он проклят был, обречён так вот жить, в глухой сонливой норе, отравленный страхом, безверием. Потому с таким трепетом глядит на Солженицына, запись в дневнике - "явился миссия, пророк!" Но слабость его, страх, даже трепет - такие же человеческие, что и вера, мужество, с которыми писал, проповедовал Солженицын. Лагерный узник - тот выстрадал своё право проповедывать, как пришлось и Нагибину мучиться за благополучие своё и страх, а потом идти на исповедь. Тут и Солженицын был ему упреком. Но вот прозу, "Дневник", уже не упрекнёшь. Он ведь её написал, нашёл силу-то написать. "Дневник" Нагабина - это порыв его освободить душу, побороть громаду страха. В этой схватке, а это была уже схватка со смертью, Юрий Нагибин и побеждает.

© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова