ПИР ПОБЕДИТЕЛЕЙ

"Новый мир" - это прежде всего, в моем понимании, новомировская проза; за прозой росла критика журнала, опубликованное в прозе подпирала как могла фактами и тогдашняя публицистика. Сегодня в "Новом мире" проза одиноко представлена Екимовым и Астафьевым. Авторы, собранные как ядро журнала самим Твардовским, раздробились. Сейчас никто не вспомнит, когда состоялись в "Новом мире" последние публикации Распутина, Белова, Можаева. Или Владимов с Войновичем - вернулись как писатели в Россию, но публиковал их в девяностых уже не "Новый мир". Духом и смыслом журнала останутся лишь л и ч н о с т ь Твардовского и т в о р ч е с т в о Солженицына, но даже этого после воспоминаний последнего не представишь как единое и целое. Две судьбы, побежденного и победителя, не сплетаются в одну ниточку. Судьба журнала, литературного издания, из которой проросли зернышками их судьбы, схожа с отпавшими ступенями ракеты, которой оказалось под силу вывести на орбиту сразу два этих русских спутника.

"Новый мир" при Сергее Павловиче Залыгине, казалось, добросовестно раздал долги, публикуя то, что было задержано на десятилетия цензурой. Журнал в точности скопировал явление "Нового мира" Твардовского: к читателю, и в шестидесятых и в девяностых, вышла первой проза Солженицына. Но из тех, кто читал журнал в девяностых, думаю, лишь немногие будто бы перечитывали "Новый мир" - большинство впервые открывали для себя и такой по духу журнал, и прозу его главного, судьбоносного автора. И на этот раз Cолженицын вошел в "Новый мир" ни с повестью об одном дне из жизни зека, а с эпосом о лагерной судьбе народа .

Публикация "Архипелаг ГУЛАГ" - похороны цензуры, похороны коммунизма , но и первое настоящее отстранение журнала от личности Твардовского, так как опубликованным было то, чего он страшился. Твардовскому могла быть только тягостна революция, отнявшая у него, как и у Солженицына все родовое, родное . Но он чувствовал себя и соучастником этих исторических событий, чувствовал свою личную вину - перед теми, кто попал в молох лагерей - тогда как Солженицын не знал подобного чувства вины, сам был зеком. Этого он и не понял в своих воспоминаниях о Твардовском: с чувством вины молятся о прощение да мучаются, но не идут бунтовать. Снова потрясения и кровь? Снова крушить все до основания?! Покаяние перед мертвыми, заступничество за живых - это было сутью и творчества и личности Твардовского, но зайти дальше и бунтовать было ему н р а в с т в е н н о невозможно.

Меж тем, крушение историческое произошло, а в литературу и в жизнь ворвался трагический эпос о лагерной судьбе русского народа, в сравнении с которым "Один день Ивана Денисовича" сужался действительно до одного дня одного зека.

О состоянии современной действительности теперь нельзя судить по литературе. Но именно новомировская проза могла обрести второе дыхание. В те же "первые годы" журнал опубликует целый ряд произведений остросовременных и напряженных болью : "Одлян, или остров свободы", "Время ночь", "Пушкинский дом ", "Смиренное кладбище", "Капитан Дикштейн", "Прокляты и убиты ", "Кабирию с Обводного канала", "Отверзи ми двери ", "Рождение" . Понятно, сходили на нет многие авторы, а то просто исчезали - к примеру, автор "Одляна " , Габышев. Но ведь тот же " Одлян " - был прежде всего огромной т е м о й, в какую входить должны были новые и новые имена, произведения, а этого не произошло. Так и журнал Твардовского веско заявил в шестидесятых для литературы лагерную, военную, деревенскую тему, городскую прозу, и было еще явлено нравственное отношение к собственным публикациям, высказанное критикой новомировской и публицистикой. До Твардовского в советских журналах чуть что открещивались от своих публикаций и своих авторов. Поступком было написать, но - не опубликовать, так как публикаторы держались авторитетных мнений, пряча свое собственное. Но при Твардовском: автор и журнал стали едины, журнал принял на себя всю ответственность за опубликованное, как за свое мнение - свою тему .

В "Новом мире" девяностых была проза и были писатели, но не оказалось личностей. Было некому, как когда-то Твардовскому, сказать "нет" в ответ на искушение пировать с победителями. Ни одного поступка в публикациях за несколько кряду лет, исключая лишь повесть Екимова "Пиночет", зато не сосчитать, сколько отступлений . И главное: боязнь, что снова заткнут рот и лишат обретенных свобод - сама и затыкала рот, лишала парадоксально свободы. О многом начали не только молчать, но лгать. Правда в литературе, конечно, уже не каралась, но высмеивалась новейшей литературной средой, окружалась презрением как нечто плебейское, вышедшее давно из моды. Низость - глядя на голодных, упрекать их в жадности до еды - возмутившая когда-то Лакшина в откликах сталинисткого кочетовского "Октября" на "Один день Ивана Денисовича", вошла у самой новомирской критики в девяностых годах в привычку. И еще обычней: молчание то ли как знак согласия, то ли как знак неприятия, опровержение одних своих публикаций тут же побыстрей другими ... Журнал не хотел вслед за своими конфликтными публикациями обзаводиться позицией и держать ответ на те же мучительные для современности вопросы.

И в шестидесятые , и в начале девяностых новомировская проза без сомнения в одинаковом духе "очерняла действительность", то есть сообщала правду и входила в конфликт со временем, с современным себе обществом. Все опубликованное Твардовским в прошлом тем более было "чернухой", и авторы того "Нового мира" входили даже в более жесткий конфликт с современной себе советской действительностью. Но в девяностых реалистическую социальную прозу, как мрачное пятно, вывели со страниц журнала, равно как и не стало поисков правды, мучительных вопросов. В журнале победило безличностное хотение комфорта , что произошло и с обществом , жаждавшем правду о себе знать, как оказалось, всего-то один короткий миг. Если несвобода побуждала к духовному сопротивлению, то свобода девяностых уже не побуждала к нему, а напротив, манила все также бездумно и единогласно соглашаться со всем, что происходило, в страхе как бы не вернулись старые времена.

В 90-х журнал сбежал от конфликта с новой действительностью, точнее сказать - успел сбежать, приняв официозный представительский вид и публикуя авторов уже не по праву памяти, а на правах исключительно важных персон. Темы публикаций как по заказу сменились, а манифестом н о в о й п р о з ы журнала стала заглавная строка из одного "экзистенциального романа": "Меня зачали через три презерватива..." Главная проза "Нового мира" отныне - это армии любовников, романы с простатитом, смерти по интернету, дни денег... Сегодня для поддержания престижа публикуют уже и новомодного автора детективов с пьесой, где превращается в развлекательную историю чеховская "Чайка ". Это модно, ну а Чехова в "Новом мире", принимая во внимание и все прошлые "ремейки", перепишут скоро, наверное, уже всего подчистую, и примутся тогда за кого - за Пушкина, за Толстого, за Достоевского? И это журнал, история которого начата была когда-то тоже всего лишь одной строкой: " В пять часов утра, как всегда, пробило подъем - молотком об рельс у штабного барака."

Комментарий всей этой темы достоин куда большего охвата, так как судьба "Нового мира" - это почти судьба современной русской прозы. История "Нового мира" при Твардовском не кончилась так вот, едва начавшись - но так кончалась история "Нового мира" в девяностых, прервалось то, что могло без сомнения сделаться вторым дыханием новомирской прозы, историей, встань журнал в оппозицию новейшему времени, где уже вполне ясно и отчетливо прорисовалось и новейшее социальное зло.

Личность Твардовского, который многое и многое понимал, чувствовал еще и как талантливейший художник, определила направление журнала, равно как и притянула на свой свет такие же органичные русские таланты. Сегодня же "Новый мир" таков, каковы в своей массе сами его нынешние авторы - те, что слетаются бабочками покрасоваться в престижной именитой витрине. Твардовский тоже был частью современного себе литературного истеблишмента, но так и не стал своим среди советского литературного барства: повернул дело своей жизни, саму свою жизнь против его сладкой лжи - сделался отщепенцем, неудачником, потерял и чин литературный, и привилегии, и журнал. По сути: он встал на сторону униженных и оскорбленных своего времени, хоть мог бы пировать с победителями - и вернул счастливый билет аж в оба рая, в оба конца, искушаемый карьерой советского классика и противоположной, невозвращенца .

Сословие литераторов, интересам которых служит "Новый мир" после Твардовского, только в страшном сне увидят себя такими "неудачниками", да еще и на одной стороне с падшими. За что раскаются и за кого заступятся сегодня? Какой крест и кто на себя взвалит? Куда понесет?

Жизнь и литература расслоились на обращенные в разные стороны миры, или, вернее, на черный ход и парадный подъезд. Произошло примитивное социальное расслоение: литература стала такой потому, что отнесли себя литераторы нового времени к элите, преуспевающему социальному классу. Мало кто из-за убеждений станет обрекать себя на воду и хлеб. Твардовский тоже не был аскетом - а был человеком, что послушался совести. Но разве никто в России, сытый он или голодный, своего счастливого билетика больше уже ни за что не вернет – ни за слезинку ребенка, ни за море взрослых слез?

 

 

© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова