В ОТРАЖЕНИИ ЖЕНЩИНЫ

Женская проза - это новое для русской литературы понятие утвердилось в восьмидесятых годах. А в 1990 году "Московский рабочий" издал сборник "новой женской прозы", и она сделалась литературным фактом. О женской прозе, как таковой, заявлено было в своего рода манифесте авторами этого сборника: "Женская проза есть поскольку есть мир женщины, отличный от мира мужчины". Но это было время, когда рождалась не новая литература, а воздвигалась литературная идеология беллетризма. Такая литературная идеология, отторгаемая ещё в традиционных отечественных журналах, свободно внедрялась свежими модными альманахами. Мало кто сегодня вспомнит о них, но именно они оказались как бы провозвестниками новой, другой художественной культуры. "Зеркала" и "Весть" внедряли поэзию "метаметафористов", концептуалистов, прозу "иронистов" - Евгения Попова, Татьяны Толстой, Вячеслава Пьецуха. Альманах "Конец века" - тогда ещё маргинальную беллетристику Сорокина, Лимонова. А были ещё "Чистые пруды", "Московский вестник". Идейность подобных альманахов имела значение вспомогательное: идеи были нужны, чтобы требовать свободы самовыражения, то есть печататься, входить в литературу, а не прозябать на её задворках. Так и идея женской прозы - свободного самовыражения женщин - провозглашена была вообще, как бы поверх искусства и в отрыве от русской художественной традиции. И хоть заявлялась она именно широко да глубоко, а не маргинально, на пространстве "от Жорж Санд до Маргарет Юрсенсар и Вирджинии Вульф, от Натали Саррот до Агаты Кристи", имела воплощение художественное самое вторичное.

Такая социальная, в духе советской литературы, беллетристика преспокойно существовала. Как и повесть с героиней женщиной, именно беллетризованная, именно социальная, была типовой нормативной повестью того времени. В эту традицию "типовой социальной повести" мог вписаться живой талант Виктории Токаревой, то есть явиться могло органическое, в связи таланта и художественной заданности, соединение. Имело место и соединение неорганическое, но целиком из этой традиции вышедшее, такое как проза Петрушевской, где социальный конфликт, среда только и подменились бытом. Но произошло изменение, даже перерождение в приёмах "типовой повести": усилилась драматичность, стало быть, действие сделалась более бесфабульным, напряжённым, за счёт развития не событий, а отношений; как бульварный роман превращается у Достоевского в роман философско-психологический, так и типовая повесть у Петрушевской, правдой переживания, превращается в повесть драматическую - в прозу. Но было ещё море разливанное средних советских писательниц, так сказать, обеспечивающих выполнение литературной нормы, которое не иссушалось, восполнялось все годы писательницами из Литинститута.

Из этой среды, уже московской, уже литературной, родилась и "новая женская проза", повторяющая традицию советской типовой беллетристики. Ужасы быта и разоблачения жизни только звучали с пафосом, но прямо пародировали Петрушевскую. Что выстрадано у Петрушевской, превратилось в приём, то есть осознанно было как приём и пущено в литоборот. В сущности, кроме этого "пародийного элемента", новая женская проза опиралась в массе своей, в движении своём только на самобытную лирическую силу и откровение Светланы Василенко и на силу прозаическую, откровенность Валерии Нарбиковой. Этот лиризм и прозаизм одинаково питались околонатуралистическим описанием жизни - такое тварное её восприятие и было если не новым, то современным. Но это восприятие было вовсе не женским, чувственным, а идущим от какой-то разумности, от эстетики.

Эта разумность, это чувство эстетическое, в которое сплавилось одно кромешное переживание советского быта, отстоят художественно и духовно как вообще от мировой, так и от "славной отечественной традиции - от графини Ростопчиной до Татьяны Толстой". Такой традиции, физиологически женской, ни в отечественной, ни в мировой литературе не могло существовать. Самоценность женщины или женской литературы возможно утверждать, опять же исходя из идейности - из феминистских представлений, убеждений. Феминизм внедряется в отечественную среду феминистской же западной организацией. Феминистская литература рождается не из потребностей русской действительности, а из вульгарной пропаганды этих одноклеточных идей. Но то, что пишется русской женщиной, без сложностей как выстраданное - всюду самобытная, высокого уровня проза. Можно вспомнить письма боярыни Морозовой и сестры её, Урусовой, прозу Марины Цветаевой, "Побеждённых" Ирины Головкиной (Римской-Корсаковой), дневник Марии Башкирцевой: есть душа - есть и человек, и писатель, нет души - нет ни человека, ни писателя. Письмам мучениц русских, раскольниц, скоро пять веков, а они не устаревают и ярче становится их мощь, сила, ведь "пути Господни" часто не просто исхожены ими, выстраданы "близко, у сердца".

Такое сердечное душевное письмо не только вписывается органически в традиции русского искусства, но оказывается изначальным. Не кроется ли чудо русского искусства, его святая сострадательность в этом женском начале русской чувствующей души? Это единение в сострадательности открывает другой, духовный простор: трагической, драматической, сентиментальной прозы, плача или исповеди, то есть простор духовной свободы, глубину традиций русского мирочувствия. Сентиментальное - согретое душевностью, но и пронзительное, являлось и в людях, и в литературе в ответ на жестокость, беспросветность. Неожиданно в русской современной прозе зазвучал ясный тихий, но и неустрашимый уже никаким злом человеческий голос. Так когда-то прозвучал и голос Достоевского в "Бедных людях", жалеющий человека, не судейский, но и не проклинающий. Сентиментальное, конечно, возможно осмыслить и в отрыве от жизни, как эстетическое чувство. Но современный сентиментальный рассказ о женской судьбе достоин серьёзного отношения именно потому, что появился в современности такой жизненный опыт, который теперь как личный и выражается в русской прозе женщинами … Только не теми, что топят её в своём криминальном чтиве.

© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова