Возвращение к волшебству

Читатель хорошо знает, что такое фантастика. Но что такое фантастика в русской литературе? На ум придут, быть может, Кир Булычёв или Иван Ефремов. Вспомнится Алексей Толстой с "Аэлитой", конечно, братья Стругацкие… Так или иначе, представления о "фантастике" сегодня исчерпываются теми примерами, в которых видят подражание западной футурологической литературе, скажем, Брэдбери. Или даже внешнее сходство с американским кино и его космическими одиссеями, а по существу: когда не знают других примеров. Но у литературы есть своя история…Это путь, где пройденное обретает свой смысл в том, что предстоит пройти. Если есть Пушкин, то должен быть Достоевский. Если есть Достоевский, то не могло не быть Пушкина. И если мы говорим о традициях русской литературы, то осмысленным это понятие делает только её история - время, соединённое в художественных событиях общей их судьбой. Конечно, нельзя от каждого читателя требовать знания этой истории. Так и судьбу свою мы не знаем - а важно всё же предчувствие того, что литературе предстоит. Поэтому ждут новое, именно новое встречается как откровение, привлекает самый широкий читательский интерес… Вот и фантастику в наше время стали читать массово, жадно как новое после серости советской литературы. Читали - а в умах происходила подмена понятий, когда заимствованная литературная форма утверждалась даже не силой художественной, а феноменом своей популярности. Так в наши дни внедрялись целые жанры, например, “фэнтези”. В то же время всё громче из этой толпы, жадно читающей переводную развлекаловку, заявляли о конце русской литературы, у которой вдруг не стало своего пути… Если говорить о фантастике, не сужая её до научной, более или менее знакомой нашему читателю по советским временам, то произведений самостоятельных и посвящённых построению возможного образа будущего в отечественной литературе не так уж и много. Традиции такой, казалось бы, нет. Но всё же это именно традиция - и важно, что фантастика всегда существовала в высоком роде русской литературы.

Отвечая потребности русской мысли в утопизме, литературная утопия укоренилась в национальной художественной традиции, но и разошлась с родоначальным утопическим направлением в европейской культуре, усложнившись, вылившись в самостоятельные и самобытные формы, жанры. Эта традиция связана с именами Сумарокова, Одоевского, Гоголя, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, а в двадцатом веке её продолжили в своём творчестве Платонов, Булгаков, Замятин, а ещё Сигизмунд Кржижановский, Константин Вагинов, Леонид Добычин… Многообразие её не исчерпывается фантастическими способами и приёмами. Фантасмагория, утопия, абсурд никак не выразят того, что заключает в себе понятие Реальности, одно из самых, быть может, усложнённых русской духовностью понятий. Это "метафизика" Пушкина, "действительное" Достоевского, "дух истины" Толстого, "вещество существования" Платонова… В этой традиции фантастическое рождается предчувствием и опытом души, которых нет в элементах фантастики как таковой. И если фантастика создаёт образы будущего и неведомого, используя те или иные приёмы описания, то в русской традиции неведома, проникнута будущим сама жизнь. Ее образ, замысел художником исследуется, постигается в пределах человеческого духовного опыта, бытия - в поистине космических пределах, и здесь как "фантастическое" определяется само положение человека в мире.

Ещё одна подмена произошла, когда новой литературной модой насаждалось у нас понятие "магический реализм", хотя в русской литературе существовала своя волшебная традиция, о которой тоже как-то вдруг забыли, бросившись читать Павича и Кортасара. Говоря о ней, я никак не ищу сходства с русской волшебной сказкой, хоть сказочность и народное творчество являются её почвой. Литература и фольклор развиваются своими путями, которые никогда не сойдутся, пускай даже литературный путь временами сближался с фольклорным, каким мы его знаем по собраниям Афанасьева. Важнее, что это глубокая традиция, начавшаяся ещё с Аввакума, с его изгнания бесов, изображённого в "Житии", и продолженная Пушкиным и Лермонтовым; высмеянным бесёнком и гнетущей силой "Демона" - сам вспомнится, конечно, и гоголевский чёрт. Пределы этой традиции необозримо шире, и в каждом времени всё начинается как бы заново. Следующий материал и его воплощение оказываются гораздо важней, чем определение художественных границ. Так изгнание бесов у Аввакума в современном понимании - это какая-то небылица, почти сказочная. Но для семнадцатого века это житейский, бытовой случай: неожиданный недуг или "беснование", то есть душевное расстройство, устрашают человека или, если это бесноватый, внушают окружающим страх - и тогда выступает или призывается людьми священник, чтобы "исправлять" одержимого. Это волшебное превращение становится у Аввакума действительным; силой веры и даже страсти чудо действительно происходит. Волшебное превращение воплощается в форме рассказа, ещё архаичного, а чередование с эпизодами реальной жизни, образует большую и цельную форму самого "Жития". Превращение реального в действительное явлено уже как художественный приём, когда волшебство совершается в предметах, в деталях. Так, изображая отрубленную на казни руку старообрядца, Аввакум пишет: "по запястье отсекли, и рука отсеченная, лёжа на земли, сложила сама по преданию персты и долго лежала пред народы, исповедывала, бедная, и по смерти знамение Спасителю неизменно". Творческая, формообразующая сила веры, между тем, есть ничто иное, как мощь осознающего своё предназначение дара или сила нового духовного опыта. Она часть времени, но она и производит во времени сдвиг - тогда и открывается возможность как бы нового художественного видения, а материал и его воплощение следуют дальше, обретают новое художественное качество. Этот феномен главным образом разводит литературное творчество и фольклор силой предназначения, полярной безличному народному опыту.

Тип творческой личности запечатлевается выразительно в каждом произведении, влияет на него. Я хочу сказать, что это влияние и оказывается проводником времени - если не лепкой, то обжигом. Сродни этому влиянию времени и сопротивление жизненного материала. Вот почему, казалось бы одними художественными средствами, Гоголь в "Вечерах на хуторе близ Диканьки" и "Мёртвых душах" создаёт то собрание волшебных рассказов, то мистическую поэму. Перед читателями предстают вечная молодость и природное волшебство украинского пейзажа - и унылое бездорожье русских просторов, не захватывающее, а гнетущее человеческий дух.

Несмотря на всю жанровую свободу, существует ещё художественное ограничение. Традиция самосохраняется, будучи изначально ограниченной в своих художественных средствах. Это ограничение, хоть оно и художественное, никакого общего урона изобразительности не наносит, срабатывая чисто метафизически: всякая неограниченность естественно выходит из пределов одной традиции - в другой опыт, где и умещается целиком, а значит, опять же ограничивается. В традиции волшебного рассказа бытие так и остаётся непостижимым. Тут возможно говорить о силе или стихии бытия, о первобытной мощи жизни, которые и рождают в человеке чувство таинственного, волшебства. Как писал Ремизов: "Глаз мой, обращённый к таинству в жизни природы, открыл мне таинственное же и волшебное в жизни человеческой..." Это чувство - плод русской души и нашего, почти космического самосознания, не понять без того, что есть чудо; без триединства чудесного-чудаковатого-чудовищного.

Современная история волшебного рассказа, на мой взгляд, начинается с шестидесятых годов. Тогда в реалистической литературе всё шире осознавалось художественное значение писательского опыта. На смену вымыслу пришло художественное исследование личной темы. Волшебное же превращение осталось жизненным только как комический приём - читай Эдуарда Успенского с его Чебурашкой. Это вышучивание укоренилось в детской книге, но серьёзного литературного значения не имело. Материалом для такой литературы оказывался детский фольклор. Казалось бы, традиция изживается, уходит... Но вот парадокс - в то время, как парадный образ литературы тускнеет, волшебный рассказ и литературная сказка, бывшие в тени, вдруг наполняются новым содержанием и ярко вспыхивают. Таким было явление прозы Юрия Коваля. Так ярко вспыхнула сегодня проза Владислава Отрошенко и Юрия Петкевича… Найдите, прочтите, откройте её для себя! Потребность в правде и в чуде, стёртость реальных очертаний, невозможность жить без какого-нибудь нравственного чувства взамен утраченному Добру и утраченному Злу - с одной стороны, избавило волшебное превращение от условности, увело от легкомыслия, а с другой, дало последнюю свободу воображению - спать с открытыми глазами и видеть сны.

 

© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова