Чёрный передел

 

Дневник Михаила Пришвина - это произведение мало с чем сравнимое, вобравшее в себя воздух русской жизни и, одновременно,  её трагическую сложность. Есть в нём   что-то от монашеского послушания, есть молитвенность. Россия как личность, природа как личность, художник как личность - вот три основы этого метафизического, но и жизненного повествования. Распад мира внешнего, прошедший будто бы и через душу писателя, породил этот порыв к обретению целостного мира внутреннего - своей личности, себя в Природе и себя в Боге.

Обращаясь к пришвинской философии и его теме              "сам-человека", можно блуждать в кольцах дневника и не находить выхода, потому что попадаешь в целый космос. Но  дневник повествует и об исторических событиях, нам давно известных, однако, при прочтении испытываешь такое чувство, как будто ничего ещё не знал: живой свидетель этих событий, Пришвин видел и описывал то, о чём молчала  и молчит история.

Есть миф о революции -  Россия погибла от рук большевиков - причисляющий к лику святых уничтоженное на корню крестьянство, плоть русского народа. Но вот дневник Пришвина 1917 года -  это свидетельство о том, как погибла Россия в одночасье... от мужиков, от своей-то этой крестьянской плоти.

Революция, похожая на новогодний праздник - с теми же чувствами; тут и проводы, освобождающие от прошлого, и радостное ожидание нового и подарков от будущего; как в каждой семье на Новый год -  загадыванье желаний, натурально вот так - кто чего желает получить, каких плодов, от революции. Но Пришвин оказывается в деревне, собственно - в России, и обнаруживает, что всходы этой революции уже взошли и что посеяно-то в народе было не благое с разумным, а драконьи зубы зависти да невежества. Наблюдая за тем, что вокруг - а вокруг всего две деревеньки, Кибаи да Шибаи, - начинает совершать открытие за открытием, и всё ясней понимает,  какая беда пришла с революцией в Россию. Наблюдает как на одном отдельно взятом клочке уничтожается Россия, то есть дух жизни русской, давая этому для себя определение - "чёрный передел".

Пришвин воодушевился идеей поехать делегатом Временного комитета Государственной думы в свою Орловскую губернию, где надеялся, как это записано в дневнике, "найти себе теперь дорогое моё призвание"; и где находилась вся его "маленькая собственность", часть родового имения, хутор, доставшийся ему в наследство по воле матушки - дом, сад и тридцать две десятины земли. Он решает посвятить себя земле и творчеству, вдохновлённому трудами земными, - cвободному, новому. Однако по прошествии нескольких месяцев Пришвин отправляет  сообщение за сообщением в Петербург. Сообщения эти становятся на многие месяцы содержанием дневника - они очень схожи с теми записями, что делал он как репортёр на передовой германского фронта. Снова это бесстрастный отчёт об увиденном, узнанном, пережитом, как и тогда, - проникнутый гражданской верой, что там, где есть власть, ещё могут изменить ход событий; а главный призыв - остановить стихийный захват и раздел земли.

Но скоро он понимает, что происходящее - необратимо. Революцию пожрала анархия - и скрытая в мужиках  страсть к насилию, к бунту. Революция, то есть энергия единения народных масс, не находит себе ни применения, ни воплощения, ни формы  другой кроме карательной: "То, что называется теперь анархией, по-видимому, совершенно противоположно истинному значению этого слова: анархист ненавидит не только внешнюю власть, городового, но и самый источник её, право распоряжаться личностью другого, насилие. Между тем в этой анархии, которая теперь у нас водворилась, характерна претензия каждого на роль городового. Их речь, эти иностранные слова, которые они повторяют, как попугаи, их костюмы, их призыв к захвату - всё это выражает отказ от своей личности и призыв к насилию".

"По ту сторону черты моих человеческих наблюдений..." - в дневнике 1917 года рождается этот экзистенциальный оборотный взгляд на действительность, что усиливает в картинах чувство абсурдности происходящего. Наблюдает, как мужики выбирают в сельские комитеты и советы крестьянских депутатов... уголовных: "...кому уголовные, а нам хороши". Следом пишет: "Потом я из расспросов убедился, что явление это в нашем краю всеобщее. Городские юристы мне объяснили, что это даже законное явление в революцию и что так было и во Франции: вор всегда интеллектуально выше рядового крестьянина", - и это его наблюдение для нас дышит уже современностью. Дальше поневоле читаешь как про свою современность, и чувство абсурдности происходящего оказывается ни чем иным, как некой сверхъестественной всеисторической Реальностью.

Тогда, в 1917-м году, в дневнике Пришвина вдруг возникает понятие "враг народа" или, как он пишет - "внутренний немец". Это понятие объясняет ему существо происходящего великого передела: "По городам и сёлам успех имеет только проповедь захвата внутри страны и вместе с тем отказ от захвата чужих земель. Первое даёт народу землю, второе даёт мир и возвращение работников. Всё это очень понятно: в начале войны народ представлял себе врага-немца вне государства. После ряда поражений он почувствовал, что враг народа - внутренний немец. И первый из них, царь, был свергнут. За царём свергли  старых правителей, а теперь свергают собственников земли". Он сам попадает со своим хуторком в этот молох - "Сон о хуторе на колёсах: уехал бы с деревьями, рощами и травами, где нет мужиков".

Захват и раздел помещичьих земель по всей России грозил  бедой, которую мало кто осознавал, рассматривая вопрос о земле только как политический. "Главное, я глубоко убеждён, что все эти земледельцы наши, пашущие в год по десятине земли, понятия не имеют о настоящем земледельческом труде. И жажда их земли есть жажда воли и выхода из тараканьего положения. Наши красные министры понятия не имеют, как мало пахнет тут социализмом..."  Революция там, в деревнях - это стихийный раздел бывшей помещечьей земли между крестьянами. Но если начнётся новый передел земли - осознаёт Пришвин -  деревня пойдёт войной на деревню, потому что нет меж ними осознанных границ. Испокон веков - вспомнить тяжбу Троекурова с Дубровским - была сильна вражда за спорные пограничные луга, рощи. Границы же земельных наделов, то есть границы помещичьих владений, рухнули, и уже воспринимая помещичьи земли как общие, "общественные", мужики вот-вот готовы встать на ножи. Но расколота в глуби и сама ощетиненная в круговой обороне крестьянская община: нужда в земле сильна в ней у крестьян "однолошадных", кому есть чем пахать, а "безлошадные" должны поневоле сдавать в аренду или продавать свои только обретённые наделы, снова оказываясь без земли, оказываясь в том же беспросветном "тараканьем положении". Отношение ещё более враждебное и завистливое к городам, "под которыми земли много". Землю делят - происходит как бы  тектонический разлом России. По трещинам этого разлома уже ясны очертания неминуемые гражданской войны. В конце концов драться за землю будут Россия крестьянская и Россия рабочая. Захват же и передел земли, уже произошедший, узаконивают своим первым же декретом большевики, получая за это не иначе как от России крестьянской мандат на власть - потому к Ленину, признавая большевиков тогда уж властью, и отправляются ходоки.

И вот одному наглецу-матросику уже п о  с и л а м  гаркнуть да разогнать Учредительное собрание; а одним выстрелом "Авроры" п о с и л а м свергать правительство, устанавливая диктатуру - карающую диктатуру простого народа, несущую только разрушение, анархию народных масс. Это крестьянство было той молчаливой гигантской силой, волю которой почуяли да исполнили по-смердяковски большевики, чей декрет о "мире и земле" был хладнокровным убийством России, пулей, пущенной ей даже не в лоб, а в затылок - Брестский мир. Сделать этого не смела ни одна другая партия, то есть политических исполнителей, готовых пойти на это убийство, кроме них не нашлось. Знаменитый выкрик Ленина - "Есть такая партия!" - был выкриком, что есть партия, готовая к "захвату внутри страны" и к отказу от "захвата чужих земель", то есть к отказу от её обороны.

Пришвин замечает в дневнике: "Когда помещик во время ли сенокоса или уборки хлеба своими рабочими не справится и нужно поклониться мужикам, и они на короткое время становятся господами, а помещик как бы теряет власть свою, то вот как ведёт себя мужик, похоже теперешнее правительство во власти разных советов рабочих, солдатских, батрацких: уж они-то ломаются, вот уж они-то измываются: доверяем постольку, поскольку и прочее".

Так вот, мужики, что стали на короткое время диктатуры господами, - решает Пришвин ещё в 1917-м - когда разрушат старое государство и накажут старых господ, неминуемо будут уничтожены сами:  большевики лишат Россию закона и власти,  чтобы после того, как страна разломится на миллионы осколков-островков, пойти на эти земли войной, захватывая область за областью руками обречённых только на голодную смерть рабочих, солдатских деморализованных масс, городских полуинтеллигентов, инородцев, что станут носителями идеи нового Порядка, Закона, Государства - новой Советской России. Чтобы взнуздать мужика, надо лишить его захваченной земли, то есть возвратить землю в оборот действительно общественный, соединяя безжалостно и удельные островки, мужицкие эти "новгородские" республики в государство... Всё это потом и произошло - создание коллективных крестьянских хозяйств под железной пятой советского государства. Но трагедия коллективизации, которую  предвидел Пришвин ещё в 1917-м году, была по сути своей расплатой: русское крестьянство погибло потому, что разрушило Россию.

 

© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова