Жизнь - это то, что ты помнишь и то, как об этом рассказываешь. В своей книге Олег Павлов показывает детство как неизбежность, как первую рану, нанесённую мирозданием, от которой человек обречён излечиваться всю жизнь. Но мироздание и благосклонно. Преимущество детского взгляда на мир в том, что ребёнок, не имея возможности соединить в голове логические цепочки смыслов, способен образно обживаться в навязанной ему жизни, обустраивать в ней своё маленькое "хозяйство", быть поневоле художником и... сочинителем.





















В БЕЗБОЖНЫХ ПЕРЕУЛКАХ
  • электронная книга\e-book
  • обложка\poster


    Андрей Урицкий, "Независимая газета"
    Пронзительный и беспощадный взгляд направлен из сегодняшнего дня в прошлое. Невозможно припомнить другую книгу, в которой детство представало бы таким: почти лишенным света, тепла, любви.

    Виктор Притула, "Слово"
    В эту книгу вошли роман «В безбожных переулках», повесть «Школьники» и два рассказа, объединенные общей темой детства, которое далеко не безмятежно. В этой книге Олег Павлов открывается нам новыми гранями своего таланта. От «жёсткой» прозы прежних лет здесь осталась лишь потрясающая искренность большого художника, а натуралистические подробности отступают перед лирическим началом детских откровений.

    Георгий Васильев, "Книжная ветрина"
    Вряд ли это сойдет за развлекательное чтиво в общественном транспорте: замордованные бытом маленькие люди, нужда, несправедливости, обиды, крысы, свалки, криминал – сплошное темное царство.

    Галина Юзефович, "Русский репортёр"
    Глубокая и немного грустная книга.

    Ольга Лебёдушкина, "Дружба народов"
    Павлов говорит о травмах детства с той потрясенностью, которая заставляет читателя поверить в то, что это первые в истории мира предательства и первая ложь. Возможно, ответ снова стоит искать в едином биографическом опыте, в том самом детстве, прошедшем "в безбожных переулках" конца 60-х и на всем протяжении 70-х годов. Относя и себя к младшему поколению носителей этого опыта, ровесников Олега Павлова, посмею высказать догадку, во многом, возможно, субъективную, что большинство нынешних 30-40-летних, последних детей советской империи, стараются это свое детство забыть, либо придумать себе другое, либо вообще сделать вид, что родились взрослыми.

    Павел Басинский, "Новый мир"
    На первый взгляд это всего лишь частная душевная биография. В последней своей вещи Павлов всячески удерживался от нравственных обобщений, от символической многозначительности, сфокусировав ее только в названии. Но, может быть, именно поэтому повесть и дышит свободно и читается с трепетом, будто твоя собственная биография? Поначалу кажется, что действие безнадежно утопает в деталях. Но постепенно, по мере вживания в текст, начинаешь испытывать наслаждение от этой подробности. Каким-то образом Павлов заставляет увлечься этим странным миром постоянно скандалящих и ненавидяще-любящих друг друга взрослых, в центре которого волей Промысла оказался чуткий, наблюдательный, сердечно ранимый маленький герой. Даже не знаешь, чего здесь больше: страшного или трогательного. Порой как раз самое страшное, вроде пьяной деградации отца или попытки мальчика покончить с собой, и оказывается самым трогательным.

    Анна Сафронова, "Волга-XXI век"
    «В безбожных переулках» – роман о детстве, роман, написанный от первого лица. «В детстве я любил «брежнева» – лет с пяти умел узнавать его изображение на экране телевизора, чувствуя, что это важный для всех человек», – первая же фраза вызовет аналогичные воспоминания у всех, кому пришлось расти отнюдь не под жизнерадостные звуки диснеевских мультиков. Да, время, его конкретные приметы в «Безбожных переулках» переданы точно, но вместе с тем «детство и социум» – не главная тема у Павлова (как, скажем, у Трифонова, у которого поведение подростков, их взгляд на мир четко социально определены), хотя и важная. Павловский роман психологичен: малейшие переживания, обиды, радости, удачи и неудачи – весь хрупкий, непонятный и невидимый взрослым спектр детской жизни, бережно описываемый Павловым, отсылает скорее не к современной прозе, а к Толстому, к его «Детству». Если чуть ближе – к пастернаковскому «Детству Люверс».

    Илья Кириллов, "День литературы"
    Нетрудно догадаться, что повесть автобиографическая, как почти все, что пишет О.Павлов. Видимо, у него постепенно иссякают факты и впечатления из армейского опыта и на смену им приходят впечатления детства. Так вырастают своеобразные “мемуары тридцатилетнего”.

    Максим Лаврентьев, "Литературный резерв"
    С другой стороны, похвалы не только притупляют чувство меры, но и обостряют все детские комплексы, и вот уже собственная биография, даже с высоты не самого значительного возраста, вдруг обретает сверхзначимость. Безусловно, для автора важны все этапы его становления, но для того, чтобы увлечь читателя, нужна неординарная фабула. Таковой фабулы в отличие от повести Санаева здесь нет. Роман Павлова – несколько довольно бессвязных и скучных картин из прошлого – обрывается так же немотивированно, как и протекает на всех ста страницах книги.

    Николай Александров, "Эхо Москвы"
    Мемуары - свидетельство об эпохе, о людях того времени. Автобиография - рассказ о становлении личности -- как, чего, благодаря чему человек достиг. И если это автобиография писателя, то говорится в ней о том, как человек писателем стал. У Павлова же все иначе. Обыкновенная жизнь переносится в литературу, ей освящается. Отсюда и возникает значительность интонации, подчеркнутая традиционная художественность. И главное теперь уже - не скудные и скучные 80-ые (с телевизором, Брежневым и драками район на район), а то, что о них можно так писать.

    Виктор Никитин, "Октябрь"
    Небольшая по объему, но емкая по содержанию книга о частной судьбе вырастает к концу в портрет поколения, которому, может быть, и немногое было дано, но которое не провалилось в пустоту. Этому поколению выпало жить на переломе, и оно жило не так, как хотело, а как выходило. И кажется, что книгу свою Олег Павлов вовсе не пишет, а она сама так сделалась, как вообще делается жизнь.

    Андрей Немзер, "Cегодня"
    Память у Павлова цепкая, конкретика школьного бытия словно сама собой обретает обобщенное, едва ли не символическое звучание. Школы 70-80-х могли быть хуже или лучше, но, уверен, даже выпускник самого благополучного - "элитного" - учебного заведения тех лет найдет в повести Павлова свою боль, свои страхи, свою тогдашнюю безнадегу. Между тем страшная (и глубоко значимая для наших сегодняшних дел и забот) тема поздней советской школы, "формовки" ныне прощающегося с молодостью поколения, до сих пор оставалась "беспризорной". Павлов напомнил, откуда мы родом, и за одно это достоин благодарности.

    Екатирина Буз, "TimeOut"
    Перемещаясь от одной новеллы к другой, ловишь себя на чувстве совершенно киношной достоверности: если бы среди отечественных режиссеров был популярен жанр короткометражки, то здесь нашлось бы материала на целую киностудию. И фильмы получились бы хорошие - точность в приметах времени и ненатужная самоирония Павлова гарантировали бы качество.

    Марина Абашева, "Октябрь"
    В таком взгляде есть, между прочим, какая-то беспощадность. Перед ним все равны и не слишком значительны. За этим простодушием угадывается ирония по отношению и к другим, и к себе тоже. Подобный взгляд, похоже, становится сегодня прямо-таки необходимостью. Когда в конце концов все возвращается на круги своя - к сохранившей некий мистический ореол пишущей машинке, становится окончательно ясно, что на самом деле это рассказ о литературе.

    Борис Кузминский, "Русский журнал"
    Исторические и географические реалии в универсуме Павлова - вопрос пятнадцатый; в какие "эпоху", климат, тело героя ни помести, он будет испытывать ту же неизбывную тошноту при соприкосновении с живыми и неживыми вещами. Не потому, что они, предметы и люди, "застойны" или "перестроечны", постоянны или эпизодичны, а потому, что они внешни, потому, что не являются "мной". Беспримесно сартровский пассаж; ни намека на развязку, на катарсис; попытка контакта имплицирует страх и ступор; зримое шершаво и неуютно для глаза, как черно-белый рисунок. Слова коварней вещей.

    Павел Белицкий, "Независимая газета"
    "Школьники" Павлова, пожалуй, с одной стороны - если не пример, то подобие такого воссоздающего прошедшее во всех его видимых деталях "обонятельно-мнемонического" ощущения, в своей отчетливости доведенного почти до физиологического очерка, а с другой - именно пример того, что физиологический очерк очень даже живая и актуальная форма существования прозы: если только случится наполнить ее живым воздухом времени и жадной до этого воздуха памятью.

    Лев Пирогов, "Литературная газета"
    Хотя павловская стихия не воздух. Он не из тех, кто любит нюхать, и воспоминания не "захлестывают", а посещают его со скоростью осязания, самого по-павловски основательного и аргументированного чувства. Царапучая стена дома, влажный (скорее, просто упругий) песок, теплые, сухие стволы деревьев плюс еще тысяча мелочей создают трогательную и задевающую фактуру; образы возникают на ощупь, вещи реальнее, чем слова. Недаром своими первыми книгами будущий Павлов играет на манер кубиков. Сталкиваясь с более обособленными, не сводящимися к комплексу ощущений вещами, тактильный монстрик старается их уничтожить. Впрочем, его прикосновения не опасны: тронуть рыбу камнем, а курицу топором не страшно, кровь не возникает на ощупь - она видна.

    Валерия Пустовая, "Континент"
    "В безбожных переулках" - повесть, приобщающая нас к глубочайшему опыту детства. Неблагополучие семейного мира проявляет в ее герое яркую этическую восприимчивость, благодаря которой история его детства избавлена от нудной поверхностности перечисления примет, игр и стандартных событий. Вместе с тем нельзя не заметить, что повесть принципиально сосредоточена только на проживании страданий и страхов, в ней есть какая-то установочная безвольность, которая не позволяет герою вырваться из страдательного залога, попробовать перебороть схему вины-наказания, жалкости-сострадания в отношениях с миром и людьми. Из его детства словно нет выхода, так что заброшенность и жалкость, сострадательность и самообвинение грозят вырасти в пожизненную миробоязнь героя. Самое болезненное для него - переживание своей слабости и ненужности, он все время тянется к живому, в надежде наделить кого-то теплом, которого сам лишен.

    Елена Ознобкина, "Новый мир"
    Мне кажется, это связано с тем, что Олег Павлов в своей прозе все время занят одним - он "изживает" странный мир, в котором не принадлежишь себе, в котором избыточность насилия не позволяет тебе свободно и радостно родиться, жить, видеть, участвовать... Оказавшись случайным ли, добровольным ли заложником этого мира, он честно пытается передать прежде всего стилистически его атмосферу. А в ней, по сути, невозможна ни "лирика", ни "трагедия". В ней просто все никак не может родиться герой, тот, на ком будет держаться тот или иной жанр повествования. И меня все время преследует эта странность: казалось бы, воспоминания эти принадлежат тому, кто уже приобрел телескоп и научился разглядывать и описывать иные миры (об этом точно свидетельствует мастерство письма), но он все еще не может совладать с желанием - кому-то пожаловаться и выговорить то, что детский мир был несправедлив к нему, а он сам был обидчив и неуклюж. Но дело не только в этом, он чувствителен к метафизическому - к тому бессмысленному течению времени, в которое погружено его детство. Сам автор довольно точно назвал это время "бездвижным"...

    Наталья Рубанова, "Литературная Россия"
    Возможно, драма ребёнка из этих самых «безбожных переулков» может отчасти сравниться с драмой главного героя автобиографичного текста Андрея Белого «Крещеный китаец», где малыш воспринимает мир сквозь призму семейного кошмара.

    Мария Ремизова, "НГ-Ехlibris"
    Упадок и разрушение - как будто главные свойства этого маленького мирка. Но самое тяжелое открытие, настигающее постепенно, что эти люди - самые близкие и дорогие, которых хочется все время любить и жалеть, - безвыходно несчастны друг с другом, равно как они несчастны и с самими собой. Они как будто все время тонут в этой засасывающей тоскливой трясине, не способные ни опереться один на другого, ни послужить друг другу опорой. И, кажется, даже не представляют, что могут существовать какие-то иные, доступные им, формы бытия. В тексте умышленно, нарочито не называется то главное, к чему не умеют - не зная его - воззвать погружающиеся в бездну голоса. Это главное выстраивается как бы по умолчанию - от слишком явного умолчания. Ветхий мир обязан рухнуть, чтобы уступить место новому.

    Cергей Малашенок, интернет-журнал "Топос"
    Ведь, в чём же тогда смысл, если всё случайно, необязательно, и так одновременно мучительно? А вот именно в жестокости мнимого, пустого, постороннего и есть вся метафизика русской тоски. И еще в том, что отец и мать – это Отец и Мать. Воскресить их невозможно, но преодолеть необязательность, дурноту их, в общем-то, всегда неизвестной жизни, эту дурноту отвергая, не признавая, бунтуя против нее – путь. Путь, пойти по которому стоит не только ради себя. Ведь если когда-нибудь, хоть через тысячу лет русская равнина перестанет быть территорией господства холодной, жестокой и бессмысленной лжи – это и будет настоящее воскрешение отцов и наделение их временем, пусть и прошедшим.

    Евгений Симонова, "Культпросвет"
    У него получилось не убить сам детский дух тайны, ее поэзию и боль. И именно тайна - объект описания.



    © Олег Павлов, "В безбожных переулках", М.: Время, 2007
  • Hosting by Online Resource Center
    Неофициальный сайт Олега Павлова