Публикация журнала "Сибирские огни" (№2-2004)

Владимир Яранцев, "Победа или поминки?"

Чего стоит одно название самого, пожалуй, небольшого среди букеровских лауреатов - "Карагандинские девятины". Так называется повесть Олега Павлова, одержавшая победу в 2002 году и над великолепным "(НРЗБ)", и над отвязным "Лечением электричеством" и еще над тремя романами - петербуржца А. Мелихова, нью-йоркца Д. Бортникова и "лучшего немца" российской литературы В. Сорокина. В отдельно вышедшей книге О. Павлов опубликовал свою повесть в составе "армейской" трилогии ("Казенная сказка" и "Дело Матюшина") под общим даже не названием, а приговором: "Повести последних дней".
     На примере судьбы нескольких служивых с казахстанской окраины еще советской страны писатель показывает нечто роковое, что вечно тяготеет над каждым человеком, живущем в русской бесприютности, бестолковщине и беспредельщине. Но как это бывает только у нас, среди приспособившихся и притерпевшихся, появляется блаженный, которому святость дана от рождения, от созерцания этой совсем не божеской жизни. Точнее всего ее будет назвать "сизифовой", то есть не просто тяжелой, а бессмысленно тяжелой, где просвета не жди и на милость не надейся. Именно для такой жизни и такого бремени рожден и предназначен негероический солдат, которого автор поименовал Алексеем да еще и Холмогоровым. И уже одним этим словно написал произведение, ибо ласковое это имя Божие овеяно и Достоевским, и Ломоносовым, и песней о "Болгарии русском солдате". У Алеши О. Павлова есть и то и другое и третье, а главное, у него есть дар великодушия, то есть умение вместить в себя все несправедливости окружающего мира, чтобы исправить их, перетерпев.
     Характерно, что он служит на полигоне, устанавливая мишени в ходе войсковых стрельб. Пережидая, он "по три - четыре часа не вылазил из своего окопчика. Его будто… убивали каждым выстрелом - и не могли убить". Казалось бы, от одиночества, помыканий оглохшего прапорщика, "похожего то ли на банщика, то ли на могильщика", от насмешек и издевательств солдат с "большой земли", он не должен и месяца прожить. Но тут "с ним свершилось чудо", которое бывает, наверное, только со святыми схимниками: Каждый новый день, просыпаясь, начинал он жить как ни в чем ни бывало, уже не помня вчерашнее. Все забывалось само собой, сгорало в душе, как уголек: прожил день - обогрелся, надо и дальше жить".
     Вот это "надо дальше жить" и определяет дальнейшую жизнь Алеши, которого случай или судьба сподобит участвовать в похоронах неизвестного солдата. То есть имя и фамилия его известны, но как он умер, за что, кто его родители и где его дом, как-то фатально запутано. Ведомый предприимчивым, но похотливо самолюбивым ("Никакой человек не был для него новостью") начмедом Институтовым, Алеша почти в прямом смысле попадает в преисподнюю. Так называется в земной жизни морг больницы, где нужно получить труп и отправить его по назначению. Из разговоров в "царстве мертвых" (был такой жанр в античной прозе) он, удивленно молчащий, узнает, что смерть многолика - это проигрыш в игре, где "почему-то больше всего побеждают подлые", но и очищение от жизни и от себя самого, когда живой может быть "страшнее" покойного. Подготовленный таким образом к смерти, он и не чает, что скоро ему придется свыкнуться с мыслью о ней как самой реальной в этом нереальном мире.
     И тут автор проделывает со своим Алешей совсем уж нечто в духе патриархальных поверий и ритуалов: он заставляет его переодеться в форму убитого некогда солдата, отдав тому, неизвестному, свое парадное обмундирование (у трупа такового не оказалось, и начмед его слезно упросил). И вот теперь, когда инициация, то есть подготовка к переходу в иной мир, проделана, осталось только умереть физически. И это чаемое умирание в соответствии с законами безначального бытия русского само собой оформляется в комедию фантасмагорического содержания. Туда, в этот балаган смерти, ведет Алешу, начмеда и шофера Пал Палыча - здравомыслящего философа циничного безначалия - отыскавшийся невесть откуда отец трупа, желающий справить его поминки. Попойка, как это часто бывает на сборищах отверженцев судьбы (а к ним присоединились беженцы из умирающего СССР), заканчивается поножовщиной, к которой оказываются причастными некие разыскиваемые дезертиры. И Алеше предстоит пройти еще один круг ада - тюрьму, куда он попал за "дезертирство", зверские побои и нечаянную, а лучше сказать, отчаянную свободу, уже ненужную ему.
     Все здесь, в этом "открытом конце" повести, полно символов трагедии, русской трагедии: Абдулка, тот самый, похожий на могильщика, но который помог ему освободиться и дает целые десять рублей в дорогу; покупка арбуза, похожего на "огромную голову на руках", и путь по рельсам в никуда при свете луны, "воздушной свежести холода" и данной ему в спутницы ночи. При всей очевидности экзистенциальной тематики и явной близости автора А. Платонову и его "Котловану" (особенно в образе девочки - символе смерти и воскресения), повесть все-таки оригинальна и, что называется, бередит душу. Доколь же будет все это продолжаться - произвол хамства, обмана, наживы и похоти, самоуправство смерти и юродивое блаженство святости, с беспределом и смертью связанное? Ответа нет. Зато есть повесть, почему-то получившая Букера, который не должен бы присуждаться произведениям не развлекательным.
     Вот тут-то и можно вновь задать "детский" вопрос, отчасти прозвучавший в начале статьи: откуда такое количество премий? От небывалого расцвета литературы или от ее колоссального упадка, прикрывающей фиговыми листками премий свой срам? Разве неясно, что с полсотни "замечательных" (крылатый эпитет, введенный в оборот новомировской статьей А. Немзера) писателей, обласканных почти таким же количеством именных премий, тем самым девальвируют их талан статус премии как знак признания и славы, да и литературу в целом? Или установленная иерархия премий: Букер, Национальный бестселлер (Нацбест) и прочие, по нисходящей, всех устраивает, и "новый порядок" в новой литературе установлен всерьез и надолго?
     Здесь-то и зарыта "собака собак" этого нелегкого вопроса. Интеллектуальная прослойка, разбитая ныне на так называемые "элиты" (авторство термина по отношению к литературе делят Б. Дубин, Л. Гудков и М. Берг, печатающие "высоколобые" книги и статьи в элитарных изданиях), имеют столько же литературных предпочтений, сколькими банками, компаниями-гигантами или корпорациями с приставкой "транс-" они владеют. Каждая группа интеллектуалов (кто там финансист из вчерашних докторов наук, а кто литератор с ухватками финансиста, не разберешь) поддерживает и болеет за "своего". С этой целью используются связи во всех эшелонах власти, и кандидат в лауреаты продвигается всеми подручными средствами; при этом учитывается легкая покупаемость любого политика, актера, журналиста, делегируемого в жюри "от общественности". Вот и получается, что в этом "московском" клубке литераторов, финансистов и групп поддержки симпатии, антипатии, дилетантство, пиар, амбиции и прочие неутоленные притязания и комплексы легко запутаться и жюри и его критикам и критикам критиков и тем, кто все это читает и пытается понять. Сия путаница с премиями и их полулегальными меценатами намеренна или нет - вопрос неразрешимый.
     В заключение один лишь пример из недавней истории. Известный своей непогрешимой либеральностью столп столичной критики и неутомимый летописец текущей литературы Андрей Немзер вознегодовал и возопил, как только узнал, что "гексогений" А. Проханов имел наглость претендовать на Нацбест-2001. Уж как только он не аттестовал произведения своего неприятеля: "глумливый и истеричный антигосударственный пасквиль", роман, "напитанный животным антисемитизмом", сам же писатель - человек, чье "косноязычие сопоставимо лишь с его честолюбием, куражливым бесстыдством и идеологической нетерпимостью". По пафосу и красноречию эта отповедь А. Проханову сопоставима лишь с речами пламенных ниспровергателей тронов и присяжных ораторов кадетской профессуры. Но в тех фактах, что раздраженный критик вставил все-таки меж своими гневными тирадами, вопиет подлинная правда путаницы, о которой уже говорилось. Оказывается, что такие знаковые фигуры, как Ирина Хакамада ("пританцовывающая эмблема гедонистического либерализма"), лауреат Нацбеста-2000 Л. Юзефович, да и сам председатель Малого жюри банкир с говорящей фамилией Коган выбрали именно произведение А. Проханова. Что уж говорить о Б. Березовском, тайном спонсоре всякой московской смуты или Владимире Топорове, утонченном культурологе и "идеологе Нацбеста"? Не потому ли присуждение Букеровской премии О. Павлову за 2002 год А. Немзер встретил почти обреченно, вылив все свое раздражение на председателя жюри Владимира Маканина. Кстати, этот "очень (курсив А.Н.) умный человек", по свидетельству критика, "не скрывал своего презрения к литературным премиям вообще и к Букеру в частности". И действительно, какие могут быть премии, а точнее, их неконтролируемое размножение, когда все больше появляется и побеждает "Повестей последнего времени", вроде "Карагандинских девятин"? Не намек ли эта павловская победа на крылатое "Пир во время чумы" в адрес премий, сделанный В. Маканиным и его коллегами? Если это так, то тогда прав другой критик из Москвы - Павел Басинский, который так приветствовал победителя: "Такая (курсив П.Б.) литература под подозрением" местной тусовки "потому, что жить комфортно мешает. Клево, расслабленно, по-московски… До очередного "Норд-Оста"…"
     Дай Бог, больше "Норд-Остам" в России не бывать. Но и задуматься над некоей "нордической" связью между неприличным обилием премий и терактами не мешало бы. В конце концов, способы денежного поощрения писателей могут быть и другими, более честными и менее публичными. Но это уже другая история.

© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова