Публикация газеты "Уральский рабочий"

Валентин Лукьянин
"На почве пустынной трава не растет"

Когда-нибудь прилежному аспиранту-филологу непременно понадобится перечитать “Караульные элегии” и “Записки из-под сапога”, с которых начиналась тринадцать лет назад (всего-то тринадцать!) литературная карьера двадцатилетнего тогда Олега Павлова и из которых (с присоединением еще и более позднего цикла “Правда карагандинского полка”) образовалась “Степная книга”. Он, тот аспирант, будет перечитывать это “повествование в рассказах” и помечать карандашиком крупицы-зерна, из которых в скором уже времени прорастут характеры, коллизии, целые смысловые пласты “Казенной сказки” и других частей трилогии “Повести последних дней”, ставшей одним из главных событий русской литературы конца ХХ - начала XIX века. И когда гипотетический наш исследователь сопоставит то, что было у Павлова вначале, с тем, во что оно превратилось на новой ступени художественного осмысления, он воочию убедится, сколь мало пригодны унаследованные нами от соцреализма представления о природе и смысле литературного творчества, а вместе с ними и критерии оценки творческих достижений, при обращении к тому в литературе, что идет не от “метода”, не от амбиций, не от мнения тусовки, не от “злобы дня”, а, как говорится, от Бога.

Сразу оговорюсь, что мое “было - стало” никак не означает переход от ученичества к зрелости. Конечно, питерское издательство “Лимбус Пресс” выпустило “Степную книгу”, написанную двадцатилетним автором, лишь после шумного успеха в литературной среде “Казенной сказки” и романа “Дело Матюшина”: “продвинутые” издатели нынче предпочитают не рисковать, выбрасывая на рынок произведения “не раскрученного” писателя. Но ведь и для самого Олега Павлова, давшего “добро” на это издание, его первые литературные опыты не означают, стало быть, чего-то вроде чернового наброска к “Повестям последних дней”, и питерские издатели включили книгу молодого писателя в серию “Мастер”, где она встала прочно, без зазора.

Да, в “Степной книге” есть уже все то, чем зрелая проза отличается от ученических опытов: безупречность “темпоритма” (если позволительно применить этот театральный термин к словесному искусству), индивидуальная интонация, плотность и емкость фразы. Мало того, здесь есть свое понимание не расхожего жизненного материала, с которым волею судьбы соприкоснулся автор, проходивший армейскую службу в конвойной части внутренних войск. Творческую молодость писателя выдают здесь разве что немногочисленные отзвуки чужой интонации, позволяющие судить о генеалогии его вкуса (“И посреди молчаливого человеческого горя стала слышной природа”, - узнаете?), да очень еще живое ощущение недавно оставленной армейской службы.

Дыхание в спину неизжитого прошлого обернулось в “Степной книге” преимущественным вниманием писателя к отдельным персонажам и эпизодам. Но рассказы, по внутреннему их тяготению друг к другу, соединились в “повествование”, которое хотя и не стало (да ведь и не должно было становиться) повестью, но обнаружило за мозаикой событий неумолимую логику извращенного, невероятного и тем не менее реального порядка вещей. Вот этот-то порядок вещей - как бы “параллельный мир”! - и открылся читателю в “Казенной сказке”, а потом обогатился новыми ракурсами, горизонтами и мотивами в последующих частях трилогии.

Да только “параллельный” ли? Решусь утверждать, что если бы смысл трилогии был таков, как он трактуется в издательской аннотации (“Это остросюжетная проза, погружение в тему одуряющей солдатской и лагерной жизни”), никакого особого резонанса она бы не вызвала: очень уж все мы пресытились армейской “чернухой” в ежедневных теленовостях и утешаемся тем, что это все-таки не наша жизнь. Ну, скажем так, не совсем наша. Но с первых же строк “Казенной сказки” читатель вовлекается в глубь событийного потока, в котором подробности службы караульной роты при степном лагере воспринимаются не как экзотика армейского “паноптикума”, но как проявления всеобщих законов российского бытия, которым подвержены и мы. Речь не о том, что такая жизнь нормальна, а о том, что, фигурально выражаясь, на иссушенной пустынными ветрами почве закономерно прорастают не ласковые луговые травы, а жесткие верблюжьи колючки.

Лагерь у Олега Павлова - это не солженицынский “архипелаг”, куда преступный режим помещал безвинных “Иванов Денисовичей”, и не криминальный анклав, откуда, по мнению нынешних публицистов, наползает на страну ядовитый смог аморализма и вседозволенности. Даже за метафору нашей повседневной жизни его принять трудно. Он вроде бы и за пределами общероссийской повседневности, но ею рожден; он и она - “одной крови”. Самая примечательная особенность мира, воссозданного в “Повестях последних дней”, - его нераздельность: “Не считая живности, Карабас населяли солдаты, зеки, вольнонаемные мастера и надзиратели. Зеки с солдатами жили годами, сроками, одни - службы, а другие - заключения, отбывая свои повинности”. “Зона” ощутимо присутствует в жизни, протекающей за ее границами, а жизнь караульной роты незримыми, но прочными нитями соединена с жизнью “зоны”; граница же между ними, хоть и обведена заслонами из колючей проволоки и следовой полосой, хоть и охраняется “вертухаями” на вышках, но все равно эфемерна, что доказывается не столько даже легкостью, с какой через все эти почти бутафорские заслоны циркулируют деньги, водка, информация и чья-то недобрая воля, сколько однородностью “человеческого материала” по ту и эту сторону. И тут уже бессмысленно задаваться вопросом: кто на кого влияет? Тут надо просто прочитать, вслед за “Казенной сказкой”, “Дело Матюшина”, а затем “Карагандинские девятины”, чтоб проникнуть потрясенным сознанием в глубинные первоосновы российской обыденной жизни - такой знакомой и привычной в каждом побуждении и поступке, но когда эти побуждения и поступки сплетаются в итоговом событии, то это событие оборачивается страшной фантасмагорией.

Традиции соцреализма предполагают выявление причин и следствий: вот, дескать, лишенное любви и человеческой теплоты детство Василия Матюшина, вот обстоятельства, понуждающие его принять жестокие законы существования, где право - всегда на стороне сильного, а человеческое достоинство и ценность самой человеческой жизни так ничтожны… Да, при желании бесчисленные причинно-следственные цепочки в таком роде в “Повестях последних дней” легко прослеживаются, да в них ли дело? И что толку в бессильном их понимании?

А главное: проза Олега Павлова противится препарированию, как живой организм - скальпелю. “Газеты в степную роту завозили как картошку: на месяц, на два или уж до весны, чтоб не тратиться зря на горючее и не баловать. Завозили прошлогодние, из расстроенной полковой читальни, где подшивки успевали обворовать…” Комментировать этот текст бесполезно, если сам читатель не ощущает контраст между эпической интонацией, соотносящей начинающееся повествование с извечным порядком вещей, и суетностью начальственных расчетов; между формально установленным порядком и фактическим его воплощением, между, скажем так, картошкой и идеологией: целый образ жизни воплощен в нескольких неторопливых строчках. В общем-то привычный для нас еще по советским временам, но мало изменившийся и при “демократии” образ жизни. Привыкая, мы перестаем замечать; силою таланта и воображения писатель сумел словно бы содрать пелену “притерпелости” с обыденности, и фантасмагория обыденности потрясает…

“Казенную сказку” 24-летнего автора напечатали в “Новом мире”, с нею он попал в 1995 году в число букеровских финалистов; главным соперником его оказался тогда Георгий Владимов с романом “Генерал и его армия”…

Премии Букера Олег Павлов удостоен семь лет спустя за “Карагандинские девятины” - заключительную часть трилогии “Повести последних дней”. Конечно, принимая решение, жюри помнило и о предыдущих частях - как их оторвать друг от друга? Но все же “Девятины” - не простое завершение художественной “конструкции”. Тут многое смещено и даже будто смягчено по сравнению с предыдущими частями: “зона” осталась “за кадром”, главный герой - безобидный и безотказный Алеша Холмогоров - служит не среди откровенной шпаны (как его сверстник Василий Матюшин), а то на отдаленном полигоне, почти в полном уединении, даже поговорить не с кем, то в лазарете медбратом. И начальство у него приемлемое - сначала сердобольный Абдулка, потом начмед Институтов - чистюля и трезвенник. Но чем ощутимее эти смещения обстоятельств в сторону относительного благополучия, тем резче проступают контрасты российской обыденности и тем фантасмагоричней оказывается правда нашей жизни.

А, собственно, кому и зачем нужна такая правда? Не слишком ли и без того перегружена душа каждого из нас сознанием ущербности российского бытия? Да, по традициям соцреализма лучше бы о чем-то благоразумно умолчать: все равно, мол, поступательное движение истории в конце концов все поставит на свои места.

А вот Тургенев, не будучи марксистом, на суд истории не полагался - он уповал на спасительную силу языка: “Не будь тебя - как не впасть в отчаяние, при виде всего, что совершается дома?” Это не иллюзия увлеченного остроумной “концепцией” интеллигента, а фундаментальное открытие из области практического человековедения: сознание слишком очевидным образом определяет бытие, а язык - предметное выражение нашего сознания.

Не знаю, задумывался ли сам Олег Павлов над этой мыслью классика, а только при чтении “Повестей последних дней” меня не оставляло ощущение, что именно сильный и ясный язык повествования противостоит здесь всему тому, что в обиходе привычно именуется “чернухой”, и побеждает ту “чернуху”. Тут надо бы порассуждать, объяснить, но я ограничусь цитатой из павловского текста - читателю, не лишенному чувства языка, она скажет больше любых комментариев:

“Тут же, у самого порога, были свалены в кучу доски, бывшие когда-то заборами, мостовыми да обыкновенной деревянной тарой. Ни одной чистой, все облепленные грязью, засушенные в глине, обшкрябанные. <…> Но было понятно, что когда мастеровой выуживал доску из кучи, укладывал на верстак, проходился по ней с душою простеньким рубанком, каждая очищалась от грехов, обретая нежный, почти телесный цвет, и делалась гладкой, все равно что человеческая ладонь, так же открытая глазу во всех неповторимых природных линиях”.

Никакая теория не может объяснить, как рождаются и за какие струны души задевают такие вот слова, а только понятно, что главная правда жизни - в них, а фантасмагории российской обыденности - болезнь тяжкая, но в принципе преодолимая.


© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова