Публикация журнала "Литературная учёба"

        Образ тюрьмы идёт рука об руку с литературой. Знаменитую балладу предваряет знаменитый эпиграф - «из бездны». А с русской литературой тема тюрьмы навечно связана, повязана. Самой страшной её сценой, кстати, считают сцену кандального мытья в бане.
        Теперь время изменилось, сцены всё так же страшны, эта теперь ещё унизительна и называется, кстати - «помойка». А человек до сих пор пользуется именно помоечным местом.
        Литература меняется со временем.
        Время у нас суровое, страстное время.
        Тюрьма и воля мешаются.
        Не так давно две старушки пришли на КПП - проситься на зону. Бескормица доконала старушек, для которых что лагерь, что тюрьма - всё едино. И пришли они туда, где пайка и жидкий чаёк - всё же жизнь.
        История настоящая, нелитературная, непридуманная - свидетельствую.
        Это ещё никем не описано, а кажется, между тем, литературным сюжетом.
        Происходит так потому, что тюрьма проникла в жизнь.
        В литературе девятнадцатого и первой половины двадцатого века были знамениты сидельцы. От Достоевского до Уальда, от Грина до Шаламова, от Герцена до Солженицына. В наше время в литературу пришёл подневольный охранник. Ещё Довлатов заметил, как мало отличается теперь охранник от заключённого. В перемешанное время весь народ постигал язык зоны, ощущал цепочку общий-усиленный-строгий-особый.
        «Общак» и «разборка» почти не замечаются своей особостью. «Невыполнение нормы выработки есть злостное нарушение режима содержания», «Гражданин осужденный! Помни, тебя ждут дома» - естественны как присказки.
        Один караульный человек рассказывал, что мерзнущие зеки, которых считают пятерками и десятками толкаются в отстойнике зоны, греются этим. А называется это - «тусоваться». Тусовкой зовётся это грустное занятие. Может - символично.
        Читать знакомых - тяжело. Всё боишься разочароваться.
        Олега Павлова - тоже боялся, это было ещё до его нынешней известности. Мне повезло - разочарования не было.
А его рассказы появились уже несколько лет назад, его роман «Казённая сказка» обеспечил ему прочное место в литературе. Прочное место есть понятие не чиновничье, а уважительное.
        Солдаты выходят на вокзал, высматривают беглых зеков.
        Я тоже писал такое письмо - матери. Писал из места совсем не страшного. «Мать», писал я, «стою как страус и смотрю в сторону Москвы».
        А у Павлова стоят солдаты и смотрят на уходящие к дому поезда.
        А вот зек без усердия копается в яме, перекладывает лопату из одной руки в другую, переводит дыхание.
        «Зек отдышался, чтобы сказать так: - Гроза будет служивый... Глянь, какие облака.
        Лёха Смирнов запрокинул голову. И холодное, как ветер, лезвие лопаты в мгновение рассекло ему горло».
        Потом ничего нет - ни неба, ни облаков.
        - Перестаньте, суки, - говорит солдатам ротный, а в летней караулке, где лежит мёртвый конвоир, пахнет мышами, а не ладаном.
        Это простота описания и простота жизни, которая дорогого стоит.
        А вот другая история.
        Собираются караульные военнослужащие к своему лежащему на земле собрату, что упал на учениях, а первая мысль при этом - всех задерживает, оценку за выполнение боевой задачи не ту дадут, или не дадут - не дадут чего-нибудь другого.
        «Со всей степи сносили солдаты землю на сапогах к Янкелю... А Янкель был толстым беспомощным человеком. У него сердце разорвалось».
        «Дело Матюшина» - это и есть дело. Величие многозначного русского слова определяет многозначие романа. Дело - это и папка с номером, где фотокарточка, аттестации и список взысканий, это хрип «Слова и Дела государева», это суть дела, суть жизни.
        У романа есть как бы два плана, два смысла, два дела.
        Первый смысл - сюжет, казус.
        Это история одного человека, ставшего подневольным, а потом ставшего убийцей.
        Это его дело.
        Дело Матюшина государственное, и семья его государственная.
        Отец - полковник, член обкома. Брат пограничник. Но неладно в чреве семьи, невесело. Нелюбовь разлита в ней как молоко - на виду, лезет в глаза.
        Брата убили на «чужестранной неслышной войне». Приехал брат в родной город Ельск в цинковой парадке.
        Слесарит сын полковника, глухой на одно ухо.
        А год на дворе восемьдесят пятый. Брежнева уж давно похоронили, и двое других, пришедших на смену, полегли под брусчатку. Что-то стронулось в стране, но страна огромна. Масса есть у неё и большая масса. А месса есть мера инерции - так учили в школе и вас, и меня, и Матюшина.
        В чреве страны перемены происходят медленно.
        Призывают слабоухого.
        Служба голодна и неприкаянна.
        За нарушенный караульный устав параши отправили мыть, да и просто убирать - всё, что прикажут.
        Живут собаки, живут люди как собаки, передыхает Матюшин у собак в вольере, потому что считают его, пропахшего потом и собачьим дерьмом, не солдатом, а ходящей на двух лапах такой же служебной собакой. Сидит он в конуре. Он бьёт, и его бьют.
        Служба беспорядочна.
        Матюшин даже не особенно считает дни.
        Счёт идёт на рубли и копейки.
        Смотрит солдат на колбасу - а она из другого мира.
        Не впрок.
        Время течёт всё быстрее, стремительнее.
        В первой части романа Матюшин прожил двадцать три года - вплоть до своего запоздалого призыва в армию. В четвёртой - всего несколько дней и убил человека.
        А хороший мужик Помогалов говорит: «Ты баба или мужик?! Подумаешь, угробил побегунчика. Я десяток таких угрохал - и ничего!»
        Но в людях-караульщиках остаётся людское неприятие убийства - «В караул завели, а там тишина гробовая: не знают солдатики, о чём с Матюшиным говорить, да вроде и боязно, будто и не Матюшин это, а оборотень».
        А потом Матюшин, отойдя душой да не раскаявшись, едет домой - отца хоронить. Тащить его пепел в казённой урне.
        Второй план павловского романа - это внесюжетный план, это суть времени.
        Текст Павлова густой, вязкий, язык русский, язык не площадной да барачный, а литературный, оттого такой густой и трудный.
        «И потекло в дремотной возне его времечко» - говорится о жизни Матюшина, и словесный строй вполне передаёт это неспешное и тягучее движение.
        Сам Павлов в послесловии говорит: «Удалось преодолеть сам материал душевно, но не удалось его преодолеть художественно, не удалось перебороть собственный стиль. И вся тяжесть моего стиля этой вещи невольно утяжелила её. Понятно, что роман не мог быть лёгким, но он должен был проясняться ощущением прояснения жизни».
          Сказать так - право автора, однако «Дело Матюшина» не проигрывает из-за этого стиля
.         Есть соответствие того «что» с тем «как».
        «Второе дело» романа это дело скотской служивой жизни, звериное житьё.
        «Убивать их надо», - говорит Матюшину другой такой же конвойный. - «У зверей всегда так, они ж дикие. Зеки их поэтому бояться. Если увидят, что зверь на вышке, - поссать не встанут, лучше обойдут. Его кто ж знает куда он пальнет, если вспугнуть. И если рот откроет - сразу в зубы ему, без разбору. Они так любят, балакает по-своему с улыбочкой, а сам ложит тебя как хочет, и все они звери, потом радуются»...
        Говорит это солдат, не понимая, что выдаёт звериный, скотский закон жизни, к которому хочет приучить человека тюрьма или просто неволя. Именно в этом смысле Варлам Шаламов говорил, что лагерь для человека есть сугубо отрицательный опыт. Это верно как для того, кто под конвоем, и для того, кто «в».
        Удивительное открытие, которое делаешь, читая Павлова, заключается в том, что его проза очень мало связана собственно с заключёнными. Она связана с местом заключения. Русский язык сопротивляется канцелярским оборотам, вкладывая в них особый, неофициальный смысл. «Заключение» слово очень многозначительное. Герои Павлова по большей части существуют в местах лишения свободы.
        Они лишены свободы действия, если даже одеты в шинели и вооружены.
        Если даже это маленький мальчик, и его держат в детском доме. В последнем случае имеется в виду рассказ «Митина каша», никак не связанный с тюрьмой.
        Итак, герои несвободны и их человеческие качества проявляются именно в условиях несвободы.
        Они там виднее.
        Заключенных Павлов не пишет. Ему виднее солдаты. Так можно было бы описывать и другой вид войск. Бронетанковые, например. Или - ракетные.
        В частной беседе он говорил, что бандита нельзя радостно писать. Он не герой.
        И это тоже важно, принципиально.
        Это правильная позиция. Потому что сейчас на дворе то, что называется «лихолетье».
        Но в этой позиции есть ещё и литературная правда - говорить о тюрьме выигрышное дело. Этнографическое описание нынче в цене. Татуировки, те, что называются «наколки», вызывают интерес. Это атрибуты того мира, что сейчас в силе. Того мира, что даёт языку слова «разборка» и «общак», откуда слово «беспредел».
        Гораздо тяжелее говорить о переживаниях людей. Этим и отличается литература от журналистики.
        Павлов говорит, что прообразом семьи Матюшиных стала семья его деда. Но здесь другое чувство - «К примеру, в «Казённой сказке» героев я описывал, делал достоверными. Здесь же я хотел написать образы как бы уже «очищенные», не отягощенные моим отношением к ним, я не хотел читателю ничего навязывать - не идеологической, ни художественной заданности...
        Я отдавал себе отчёт, что капитан Хабаров вызывает сочувствие и симпатию, то Матюшин может и отталкивать, отвращать».
        Урночка стучит в сумке. От человека, сгоревшего по правилам, остаётся мало. Вот она, урночка стучит в заледеневшей сумке. А думает Матюшин о том, что надо бы отвязать томящуюся на морозе чужую собаку. Жизнь и смерть.
        Настоящая литература не-тюремна, она точно соответствует материалу, так же соотносится с ним, как соотносится наша жизнь с её оборотной, зарешёченной стороной. Её предмет не тюрьма, а люди.

Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова